"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Санька отвернулся и отошел на зады улюлюкающей толпы. Да, он читал, что в средневековом обществе пытки и казни были большим развлечением, но смотреть на это у него не было сил. Это ужаснее боя… Хотя, настоящего боя Дурной еще не видел.
После той экзекуции, двое или трое пленников не выжили — уж больно в раж вошли палачи… Зато поляковцы, глядя на всё это, окончательно пали духом. И, когда Хабаров велел демонстративно сколачивать дощатые щиты, чтобы под их прикрытием, якобы, идти на приступ — выбросили белый флаг. Ну, образно говоря. Лидеры бунтовщиков запросили переговоры.
Они торговались, пытались сохранить лицо, но стоило только глянуть в глаза атаману, как становилось ясно — пощады не будет. Хабаров кивал и улыбался, но правду говорили только глаза.
Дальше было то, что Санька помнил по сухим строкам в статьях и монографиях. Бунтовщиков пороли. От души и неспешно. Не всех, но каждого, кто относился к «идейным» бунтарям. Хабаров и Петриловский собирали доносы… и ведь доносили! Доносили, надеясь на то, что их шкуры останутся целыми. Санька не понимал, как невероятные мужество сочетаются в этих людях с холопской подлостью… Конечно, не во всех.
Просто настали дни, когда герои незаметны, а подлецы на виду.
Четверых зачинщиков — Стеньку Полякова, Костьку Москвитина, Федьку Петрова и Гварилку Шипунова вообще в кандалы заковали. Пока сильных морозов не было — на снегу держали. Но все-таки уморить от холода не дали. Бунтовщиками помыкали, как хотели. Обшмонали всю их поклажу, весь острожек. Выгребли меха, вплоть до беличьих. У кого-то отнимали вещи и даже одежду. Ну, в лучшем случае, велели менять что-нибудь хорошее, на свое плохое.
Тогда и довелось Саньке выяснить: он-то сам подлый холоп или нет?
Тимофей Старик, который всё еще не забывал своего найденыша и которому именно он невольно первым дал прозвище Дурной, притащил в землянку к парню целый ворох одежды.
— Нутко, вздень! — радостно велел он.
Санька на миг застыл. Перед ним была шуба из овчины, толстые кожаные штаны и местная меховая обувь типа унтов. Всё это сняли с кого-то из поляковцев, возможно… возможно, с трупа.
«Ну? — ехидно спросил сам у себя Известь, выстукивая дробь даже в истопленной по-черному землянке. — Не возьмешь? Побрезгуешь?»
И, конечно, не выдержал. Первым делом запихал ноги в унты, которые уже забыли, когда им в последний раз было тепло. Потом замотался в шубу, великую не по размеру.
«Ну, и мне ли теперь осуждать этих людей, — ругнул он себя. — Я такая же шкура. Ради своих интересов и с трупа одежду возьму».
— От и ладненько, — улыбнулся дед, даже не заметивший душевных терзаний «крестника». — А теперя смотри еще!
И с сияющим видом достал саблю!
— Конечно, дрянная шаблюка, — вздохнул Тимофей. — Тока кто ж хорошую даст? Это Ананькина, даурская. Тот себе у воров турецкую поял, а эта, сталбыть, ничья… Зато ты совсем казак теперь, Дурной!
Санька взял саблю. Тут мук особых не было. Оружие, не шуба, без которой зимой смерть. Нормальная сабля. С ножнами, с подвесом. Только такая тонкая, что из ножен выскальзывает. Потому что сталь дрянная, после каждой зарубки стачивать приходилось.
«Отличная сабля, — улыбнулся беглец из будущего. — Зарезаться ею, что ли?»
Конечно, не стал.
А злоключения «иуд» продолжались. Хабаров решил довести их до полного уничижения и повелел сжечь «воровской» городок. Не разобрать, а именно сжечь. В уголь и пепел. Санька, когда читал об этом, всё не понимал, зачем такой глупый непрактичный шаг? Теперь понятно было: атаман показывал, что здесь, на Амуре, только он хозяин. И жить всем можно только в его владениях. Бедным поляковцам посреди февраля пришлось быстро строить хоть какие-то жилища, чтобы не замерзнуть вовсе.
— Что же ты делаешь, Ерофей Павлович, — негромко вздыхал беглец из будущего. — Сам же себе могилу роешь. Окончательно их против себя обозлил. Конечно, они против тебя маляву накатают… после такого-то.
Хабаров вёл себя совершенно логично. Во-волчьим законам… Или по-бабуиньим. Альфа-самец направо и налево доказывал своё доминирующее положение. Миллионы лет эволюции аплодировали: браво, Хабаров! А ненаписанные еще учебники истории стонали: не надо!..
Глава 25
— А маньчжуры твои, значит, хорошие? — разгорячился Санька, забыв, что сам затеял разговор и сам добивался откровенности от Мазейки.
Пленный даур во время их бесед обычно льстиво улыбался и поддакивал, но Дурной пытался изо всех сил услышать настоящего Мазейку. И дождался. Толгин родич рассказал, как пришли казаки в его дом, как по-хозяйски прошлись по улусу, вытряхивая мешки, как важно сообщали ему, что он теперь не просто даур непутевый, а счастливый подданный Белого Царя. И за это счастье царю нужно дарить шкурки. Причем, собольи. Кабаны да волки великому царю неинтересны. Причем, дарить надо прямо сейчас. Сколько? А сколько у тебя есть, даур? Вот! И в следующий раз столько же передашь. Видишь книгу ясачную? Ты теперь в ней записан, и соболя твои учтены. Отныне никуда не денешься.
Санька слушал с грустью. Но понимал, что время такое. Все такие. У кого сила — тому и шкурки. Вот и не сдержался.
— А маньчжуры твои, значит, хорошие?
Пауза. Санька с Мазейкой переговаривались через специальное окошко в стенке аманатской избы. Дурной — снаружи, а пленник — внутри.
— И маньчжур плохой. Мазейка старый, Мазейка помнит. Трижды приходили на Амур-реку с войной. И хорчинов насылали — после той войны мало-мало даур осталось жить на правом берегу.
— Ну, вот! — не очень бодро подхватил найденыш. — Видишь…
— Мазейка в сарай сидит… Мазейка мало что видит. А маньчжур не только воевал, маньчжур торговать приходит. Шелк камчатый, узорочье серебряное. Дорого, но нужно. А ваш казак только берет.
«А ведь верно, — вздохнул студент, вспоминая всё, что знал по этим временам. — Маньчжуры уже заканчивают завоевание Китая. У них в руках сейчас самая мощная производственная база в мире. И она совсем близко — до Пекина отсюда не дальше, чем до Нерчинка. А это самое ближайшее русское поселение. Или даже его не построили?.. А до тех мест России, где что-то производится, раз в пять дальше. Да и что мы можем дать даурам? Они сеют кучу злаков, разводят скот, куют свое железо. Нам нечего им предложить, кроме как ткани. Но разве сравнится наш лен с китайским шелком? А покуда лен до Амура довезешь, он, наверное, дороже этого самого шелка станет… Нам нечем привязать их к себе, кроме как силой».
— Да мы даже и не пытаемся, — добавил он вслух.
Начинался 1653 год. Переломный для эпопеи хабарова полка. В этом году империя Цин (так свое государство стали называть маньчжуры после захвата Пекина) уже ясно поймет, что на ее северных рубежах, которые всегда считались тихим местом, появились весьма опасные захватчики. Русские-алоса или лоча, как их всё чаще стали называть местные народы. Для противоборства с ними уже направили старого грозного генерала Шархуду. В 53-м под него создадут целое наместничество, дадут ему титул амбань-цзянгиня со всякими полномочиями, выделят некоторые войска. Император повелит даурам и дючерам уходить с Амура во внутренние земли империи — и многие послушаются! А как не послушаться, когда неведомые лоча проносятся по реке ураганом, жгут города, забирают пушнину, забирают хлеб, пленят знать… портят девок.
— Я бы уехал, — решил Санька, поставив себя на место дауров.
А самое главное — в сентябре пропадет Хабаров. Заберут его на Москву как раз для разбирательства по всем тем наветам, что с радостью и старанием напишут обиженные поляковцы. Вот эти самые, которых сейчас били палками, стегали кнутами, заковывали в железа, отбирали припрятанные шкурки, выгоняли на мороз из горящих землянок. Разобщенный, перессорившийся полк останется без своего «генерала», который при всех его недостатках — был настоящим харизматичным лидером и пока что вёл казаков только от победы к победе.