"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
И вот уже Михай вернулся в «родной» королевский дворец — в «жёлтый» зал, где кондукэтор проводил большинство официальных приёмов… И вот уже ему подают подготовленный за короля манифест, который нужно лишь подписать.
Н-да, большевики не церемонятся, излишним пиететом не страдают…
У русского царя Николая II все также началось с манифеста — манифеста об отречении. И раз уж это дорога в один конец — в таком случае, пусть уж лучше сразу стреляют! По крайней мере, Михай сохранит лицо… Да и нет у него жены и детей, угрожая жизни которых, на него смогли бы надавить.
Впрочем, говорят, что Николай II и вовсе ничего не подписал. И «февральский» революционерам хватило бумажки и с липовой подписью в тот момент, когда царя предали его же генералы, оставив без поддержки армии…
Михай осторожно принял документ из рук комдива Белова — взявшего столицу победителя румын. Король быстро пробежал документ глазами — и брови его поползли вверх от удивления! Наряду с вполне ожидаемым приказом о прекращении боевых действий с Красной Армией и согласием на самоопределение молдавского народа, желающего присоединиться к СССР… Пункт про продажу нефти советам — ну, и конечно, согласие на становление коммунистической партии Румынии правящей партией страны! Так вот наряду с этим, в манифесте говорилось и про союзничество Красной и румынских армий против общего врага, британцев и немцев… И французов заодно.
А ещё про сплочение нации под властью законного короля и партии в тяжёлое время войны*. Выходит все же, русские оказались не такими уж и убежденными фанатиками…
Михай облегченно выдохнул — и размашисто подписался в манифесте не дрогнувшей рукой, в один миг поставив себя в число врагов британской короны.
Что же, жребий брошен…
* В реальной истории 22-летний Михай сумел инициировать арест Антонеску, позже выдав его в Советский Союз. В конечном итоге бывшего кондукэтора расстреляли уже в самой Румынии… Так вот, арест состоялся 23 августа 1944-го, 24-го Румыния вышла из войны с СССР, 25-го объявила войну Германии.
Сам Михай оставался во главе страны до завершения Великой Отечественной, получив прозвище «король-комсомолец». Также он стал самым молодым кавалером советского ордена «Победы».
Глава 1
Туман…
Туман, молочно-густой и практически непроглядный в предрассветных сумерках, плотно укрыл бесконечную водную гладь… И все-таки уже не ночь — и гладь воды, и буруны небольших волн, бьющих в борт эсминца «Бдительный», можно разглядеть у самого корабля. Хотя как экипаж ориентируется в сей непроглядной пелене, для меня есть великая загадка!
А все же таки хорошо — нет, правда же, хорошо. Время еще совсем раннее, на корабле пока бодрствует лишь дежурящая вахта — так что нет еще ни дневной суеты, ни начальственных криков, ни бегающих по палубе матросов… Можно побыть наедине с морем, если угодно.
Море… Я всегда очень любил море. Но не какое-то там Средиземное, Эгейское или Адриатическое — все это как-то ни мое, ни родное. Меня же влюбило в себя именно Черное море — еще при первом детском посещение его с командой Елецких самбистов… Как сейчас помню тот восторг и трепет, что я испытал, впервые увидев из окна вагона даже не бескрайнюю водную гладь лазурного цвета — а кусочек моря, запертый в одном из лиманов под Витязево! И тогда же «детская», не шибко популярная как курорт Анапа открылась мне не только шумными, людными пляжами и криками зазывал, не только многолюдством и огнями вечернего города, где со всех сторон тянуло духом шашлыка и курицы «гриль»… Нет, тогда Анапа открылась мне осколком древней Эллады с ее высокой культурой и античной красотой; она открылась мне развалинами безымянной византийской крепости у Малого Утриша — и генуэзским замком Мапой…
Я мог подолгу гулять вдоль полосы прибоя в тихом одиночестве, слушая лишь ласковый шепот прибоя и крики чаек. И море словно говорило со мной — ведя неспешный, размеренный сказ о людях, некогда живших на этом самом берегу… Оно шептало истории о пиратах-горцах из племени касогов, чьи малые суда нападали на итальянские галеры и турецкие торговые суда. Оно поведало мне о яростных схватках русских солдат и казаков, некогда штурмовавших мощную турецкую крепость… И о страшной участи натухайцев-адыгов (потомков древних касогов), не покорившихся туркам — и истребленных османами практически поголовно.
А еще море шептало мне о славном времени, когда его бороздили струги донских казаков, идущих вызволять из крымско-татарского полона русских единоверцев… И о преданиях седой уже, глубокой старины — когда называлось оно вовсе не «Черным», а Русским! В те самые дни, когда его волны разрезали ладьи князей Олега, Святослава, Владимира… Когда чуть севернее, на Тамани, росло и крепло былинное Тмутараканское княжество!
Как же давно это было… Но вот, прошли столетия — и русские вновь вернулись на берег этого дивного моря. На берег, где время не ощущается вовсе… И, кажется, что на бескрайнем синем просторе вот-вот покажутся паруса греческих триер — или княжеских набойных ладей.
Слава Богу, что морской болезни у меня нет. И теперь я вышел на борт, чтобы пусть и немного, но в тишине послушать голос моря — шепчущего мне новые истории, новую быль… Увы, но справа от меня уже раздался приятный, с хрипотцой баритон:
— Что Петр Семенович, наслаждаетесь уединением?
Я с трудом сдержался, чтобы не подпрыгнуть на месте — и с явным раздражением обернулся к командиру БЧ-2, неожиданно возрастному капитан-лейтенанту Владимиру Сергеевичу Балашову. Все-таки сорок четыре года для такой должности — возраст крайне солидный… Для сравнения, командиру корабля, также капитан-лейтенанту Боярскому Николай Ивановичу, сейчас всего-то тридцать один.
Однако же, разглядев протянутый мне термос в руках артиллериста, командующего на эсминце главным калибром (а это, на секундочку, орудия Б-13 калибра 130 миллиметров!), я сменил гнев на милость:
— И я вас рад приветствовать, Владимир Сергеевич… Адмиральский?
— Так точно! Разве что без коньяка…
Капитан-лейтенант добродушно хохотнул, развеяв остатки моего раздражения — и я с благодарностью кивнул, принимая крышку термоса с горячим и крепким чаем, в который не пожалели ни сахара, ни лимона.
— Ох, хорошо…
Конечно, на палубе зябко — если не сказать холодно. И пусть широты южные, и мы находимся уже неподалеку от Батуми — куда морем идет переброска остатков моей дивизии… А в Батуми, на секундочку, уже в феврале держится плюс восемь — и это среднесуточная температура! Да все одно высокая влажность дает о себе знать… И пусть сегодня практически без ветра, что радует — но горячий чай пришелся как нельзя кстати.
Сделав последний глоток, я с искренней благодарностью (пусть и шутливо) поклонился, передавая крышку термоса моряку… Обратившись к нему по имени отчеству, а не званию — как и принято на флоте среди командиров:
— Вот за это благодарствую, Владимир Сергеевич… Вам также не спится? Иди вы сегодня на вахте?
Капитан-лейтенант ответил не сразу, сперва глубоко вдохнув свежего, терпко пахнущего солью и йодом морского воздуха. После чего он кивнул в сторону «Шаумяна», идущего на некотором удалении позади; положение второго эсминца в тумане выдают лишь сигнальные огни. На удаление же за «Шаумяном» виднеются опознавательные огни и прочих судов…
— Да воспоминания душу разбередили… Я ведь в шестнадцатом служил унтером на эсминце «Безпокойный» — они с «Шаумяном» как братья-близнецы похожие, только «Безпокойный» был построен еще до войны, и относился к эскадренным миноносцам типа «Дерзкий»… А «Левкас» — «Шаумян» тогда именно так назвали, в честь греческого острова — строился в серии «Фидониси» уже с началом войны.
Ненадолго прервавшись, Балашов задумчиво посмотрел на волны, лениво бьющие в борт — не иначе как воскрешал в памяти те давние события… После чего, наконец, продолжил: