Безнадежный некромантик (ЛП)

— Не если могу этого избежать. — Сикрас перевел внимание на картину. — Не принял бы тебя за знатока искусства.
— Я и не знаток. Поклонница — да, но не знаток. Просто когда я увидела тебя в Большом зале… Когда у тебя случился, хм…
— Полномасштабная истерика взрослого человека?
— Твои слова, не мои. — Она обхватила себя за локти. — Мне показалось, что ты выглядел…
— Устрашающе?
  
— Знакомо. — Её хватка ослабла, и она заправила прядь волос за свое заостренное ухо. — Это ведь ты на картине, верно?
Сикрас поморщился, присматриваясь, и повернулся к полотну. Уверенный в себе, довольный жизнью темноволосый мужчина смотрел на него в ответ — одна из нескольких фигур, увековеченных на холсте. Выражение лица нарисованного персонажа было странным: исполненное грации, подлинной уверенности. Как кто-то мог быть уверенным в себе в этом нелепом дворянском наряде, Сикрас не имел ни малейшего представления.
— Да, это я. По крайней мере, я прежний. А вот и Бенджамин. — Он указал на высокого широкоплечего мужчину, который носил длинные темно-русые волосы и аккуратную бороду, а его доспехи Красного Стража сияли так, что это подчеркивало природный талант художника играть со светом.
— Бенджамин? — Глаза Хелспиры расширились. — Ему идет плоть.
— Еще как, но я думаю, что и в образе лысого черепа он выглядит весьма неплохо, не находишь? — Взгляд Сикраса блуждал по картине, а палец медленно перемещался вместе с ним. — А вот и Саэлин, вечно молодая. А это, — он указал на другого мужчину, — был её посол, Джорал. Здесь — её советник, Керрик, и… — подушечка его пальца задержалась прямо под лицом улыбающейся молодой женщины с каскадом светлых волос, ниспадающих на плечи. — Это была её клирик, Имри. Все члены её королевской свиты.
— Имри? — Хелспира произнесла это имя тихо, словно само оно было лезвием, и стоило произнести его слишком громко, как можно было порезаться. — Я слышала, как вы с королевой Саэлин говорили о… Прости. Должно быть, она была очень дорога вам обоим.
— Определенно. Она и Саэлин были не разлей вода. Обе — преданные последовательницы богини Тиагон. «Люби их при жизни, и она полюбит тебя после смерти» — вот кредо старой Тиа. Должно быть, я слышал, как они обе произносили это тысячу и один раз.
Хелспира принялась теребить свой шарф.
— Все, что я знаю о богине Тиагон, это то, что королева Саэлин ей поклоняется. Хотела бы я знать больше. Я стараюсь изучать как можно больше о культуре людей и их богах, но в Сиафаре так много божеств. Это немного ошеломляет.
— Ты не многое теряешь. Я не религиозный историк, но Тиагон знаю довольно хорошо. Возможно, даже лучше, чем хотелось бы.
— Значит, ты не разделял веру своей жены?
— Нет. — Слово прозвучало быстро и уверенно, и он не смог стереть оттенок презрения из своего голоса, отворачиваясь от картины. — Те, кто следует за Тиагон, посвящают свои жизни помощи другим. Нанести удар, даже по врагу, — это оскорбление её учений. Вот почему Саэлин позволяет своей Красной Страже делать всю грязную работу за неё, и вот почему Имри присоединялась к нам в бою только для того, чтобы исцелять раненых. Как бы я ни презирал божеств, надо отдать Тиагон должное: Имри никогда не боялась смерти. Она ценила жизнь, но с нетерпением ждала вечности в раю богов-близнецов. То, как светились её глаза, когда она говорила об этом… Я хотел этого для неё. Даже если я никогда не мог стать частью этого мира.
— Не мог стать частью? — Брови Хелспиры сошлись на переносице. — Что ты имеешь в виду?
Сикрас улыбнулся, пожимая плечами.
— Энос… Лучший способ описать его — сказать, что это своего рода порт. Место, где ждешь после смерти, пока выбранный тобой бог не направит свой метафорический корабль к берегу, чтобы забрать твою душу. Твой бог прибывает, отделяет душу от сущности, и душа отправляется в вечный рай вместе с божеством, а сущность остается в Эносе как запись о твоем существовании. Дело в том, что боги довольно привередливы в том, кого пускать на борт. Только верующих. Для безбожных язычников вроде меня там места нет, даже в трюме.
— А ты не мог просто принять веру Тиагон? — спросила она с искренним любопытством. — Тогда вы двое могли бы попасть в один и тот же рай вместе.
— О, поверь, я бы попытался. — Его взгляд скользнул в пол, но ухмылка не исчезла. — Боюсь, мои грехи слегка непростительны, когда речь заходит о Тиагон. В любом случае, я обещал старому другу, что мы отправимся туда, куда попадают безбожники после смерти, и, хотя у меня нет сомнений в том, чтобы ломать кости, я не нарушаю обещаний.
На лице Хелспиры отразилось явное нежелание продолжать эту тему.
— Значит, если боги приходят в Энос, чтобы отделить сущность от души, что имела в виду королева Саэлин, когда сказала, что сущность Имри томится между жизнью и смертью?
Сикрас вздрогнул. Отлично, просто великолепно, это навязчивое, колющее чувство вины вернулось. Неважно. Быстрый, образный мысленный пинок — и оно исчезло. Вероятно, в глубине его сознания заканчивалось место, чтобы прятать растущий список проблем. Тем не менее он прочистил горло, надеясь, что это каким-то образом прояснит и его голову.
— Это искусный способ Саэлин сказать, что я был не самым хорошим мужем. Ненавижу осознавать, что она права. — Его плечи напряглись, он поморщился и выпалил свое признание на одном дыхании: — Имри входит в число нежити Вессика.
Глаза Хелспиры расширились.
— Твоя жена… нежить?
Коридор отозвался коротким, безрадостным смехом человека, балансирующего на грани ментального краха.
— Да, — прошептал он с равными долями отстраненности и самобичевания. — И будь я проклят за то, что ничего не сделал с этим, но я не могу не находить в этом больше утешения, чем если бы она была по-настоящему мертва. По крайней мере, так она все еще… Ну, «пока смерть не разлучит нас» и все такое. Нет нужды расставаться, когда любовь всей твоей жизни лишь «отчасти» мертва, верно?
Большой палец Сикраса теребил золотое кольцо на безымянном пальце, ожидая — ожидая, когда нахлынет онемение. То самое приторное, верное онемение, которое всплывало и растекалось, словно медленное, сладкое лекарство, всякий раз, когда реальность имела дерзость стать слишком реальной. Оно распространялось от груди к кончикам пальцев, пока он не почувствовал себя сторонним наблюдателем, который смотрит на свое тело со стороны, а не тем беднягой, который застрял внутри него.
Столкнувшись с его шатающимся рассудком, Хелспира расправила плечи, наклонила голову и посмотрела на картину с той мягкостью, которая подобает человеку, знающему цену доброму слову.
— Она прекрасна, знаешь ли.
И вот так, кризис миновал, снова поглощенный иллюзией и утешительным отрицанием. Сикрас кивнул.
— Благословен был художник, которому довелось лицезреть столь безупречную натуру, когда он наносил акрил на холст в тот день. Хотя даже для самого талантливого художника Ниллмаса почти невозможно запечатлеть истинную красоту Имри.
— Это… — Хелспира запнулась, улыбаясь, — на самом деле очень мило. Почти напоминает мне то, что говорил мой отец о моей маме.
— Значит, человек по моему сердцу. Ты и твои родители не могли бы выбрать лучшего места для жизни. Я не сомневаюсь, что ты столкнешься с трудностями, будучи одним из немногих демонов в Сиафаре, но я отдам должное Саэлин. После бесчисленных десятилетий правления она превратила Ниллмас в такое подобие пристанища, какое только может создать правящая партия, невзирая на расу, религию или вид.
— Это так. — Мягкий, мечтательный вздох вырвался у Хелспиры, пока она теребила свой шарф. — Это все то, чем Хтония никогда не была, и именно поэтому мы должны победить Вессика. Я скорее умру, чем позволю этому пристанищу стать такой же жестокой пустошью, из которой мы с родителями бежали.
  
— Это в той жестокой пустоши ты потеряла глаз? — Сикрас кивнул на очевидный протез. Белая склера. Зеленая радужка. Далекие от естественной черной склеры демона. — Если это неуместная светская беседа, прошу прощения. После четырех лет общения исключительно с нежитью и отчаявшимися клиентами я, возможно, немного подрастерял навыки соблюдения социальных норм.