Порох непромокаемый (сборник)
Я поскреб авторучкой шею, где прятался клопиный укус.
— А может, устроить засаду? Спрятаться у его двери и ждать, когда он войдет?
Женька помотал головой:
— Ну, войдет он, а что дальше? Ждать, когда выйдет?
Конечно, Женька был прав, но от правды еще никому не бывало легче.
— Кто читал Чехова, руки вверх, — долетел до нас от доски легкий голос Василия Васильевича.
Никакого леса не выросло. Даже девочки и отличники позабыли, где у них руки.
И только одна былинка, один бледный чахлый росток непонятно какой породы пробился возле окна.
Я сам не понял, почему я ее поднял. Какая-то тугая пружина подбросила ладонь к потолку, и пять деревянных пальцев за что-то там ухватились. Рука моя была белая, и тень от белой руки, черная и тяжелая, давила мне на лицо.
— Филиппов, — вяло сказал директор, должно быть, и сам не рад, что напоролся на такого рассказчика. — Это вы зачем руку? Почему?
Почему? Однажды в вязанке газет, когда мы собирали макулатуру, мне попалась тощая, как селедка, книжка писателя Чехова — приложение к журналу «Нива».
Книжка была старая, но смешная, особенно я запомнил рассказ про одного мужичка, который ночью проходил через кладбище.
Я поднялся; рука болталась под потолком, поднявшись вместе со мной.
— Руку-то опустите. Уже можно и без руки. Вы читали Чехова? Что? Когда? Расскажите.
Только сейчас я понял, каково это говорить, не подумав.
— Рассказ называется «Святочный», — выдавил я, как из камня воду.
— Как вы сказали? «Святочный»? Хорошо, послушаем « Святочный ».
Я размял зубами язык и начал:
— Значит, так. Однажды...
И тут отличница Скворушкина бодро и весело подхватила:
— ...В студеную зимнюю пору я из лесу вышел, был сильный мороз...
— Замолчи, дура! — крикнул я через головы.
— Сам дурак, — ответила отличница Скворушкина и показала мне голубой язык.
Пришлось начинать сначала.
— Однажды один мужик вышел из дому. Вышел он, значит, из дому, и только он это вышел...
Я вспомнил, что было с этим мужичком дальше. И как говорится — на свою голову. Потому что было там так смешно, что я не выдержал и закачался со смеху.
Я смеялся, а класс молчал. Молчал Женька. Молчал Василий Васильевич. Молчали Пушкин, Гоголь, Чехов и Салтыков-Щедрин, которые висели по стенам. Только Шолохов тихонько шуршал — по портрету гуляла муха.
И в молчании, как петушок на спице, бился мой одинокий смех.
Спас меня от позора Женька, щелкнув перед моим виском челюстью бельевой прищепки.
Я вытер рукавом слезы и решил рассказывать дальше. Но сперва напомнить начало.
— Один человек вышел из дому...
Рот зигзагом заходил от уха до уха, а руки, ухватясь за живот, запрыгали с животом в обнимку. Меня крутило, как мусульманского дервиша. Прищепка не помогала. От смеха я повалился на парту. Ко мне бежали на помощь. Бежал Василий Васильевич. Бежали двоечник Капитонов и отличница Скворушкина.
Бежал Пушкин. Пушкина догонял Гоголь. Шолохов, разделавшись с мухой, на полкорпуса обходил Островского. А впереди всех бежал задумчивый человек в пенсне — Антон Павлович Чехов.
14В коридоре прохохотал звонок.
Дикая орда школьников с воплем рванулась к выходу, но директор Василий Васильевич запечатал дверь своим телом.
— Стойте, стоять! Маленькое сообщение. Завтра вместо уроков — экскурсия на чемоданную фабрику. Явка всем обязательна.
Женька пристально посмотрел на меня:
— Идем, надо поговорить.
Женька двигался, как таран, могучим ребром штанов вспарывая мешок коридора. Я пыхтел и бежал за ним.
Мы выскочили на лестничную площадку, легко взлетели наверх и только на самом верху, у вечно запертой двери, которая вела на чердак, остановились, переводя дыхание.
Дальше бежать было некуда. Здесь, на последней площадке, в стороне от глаз и ушей, был наш укромный угол, место, где можно было спокойно поговорить.
Мы примостились на корточках между обломком парты и тихой чердачной дверью.
— Не нравится мне все это, — сказал Женька угрюмо. — Ты заметил, какой сегодня директор? Всех называет на «вы». И голос какой-то ватный.
Я кивнул:
— С ума сойти — экскурсия на чемоданную фабрику! Чемоданов мне только и не хватало.
— В общем, так, — решительно сказал Женька. — Лодыгина твоего к черту! В Египет бежим сегодня — у тебя мелочь на трамвай есть? — И добавил с победой в голосе: — Не дождутся они от нас своей фабрики!
— Кто «они»? — спросил я.
— Они, — повторил Женька и странно как-то подхрюкнул.
— Ты чего хрюкаешь? — спросил я.
— Это ты хрюкаешь, я не хрюкал.
— И я не хрюкал.
Он недоверчиво посмотрел на меня, потом принюхался.
— Табаком пахнет.
Я тоже поводил носом.
— «Беломорканал».
След запаха шел от двери, которая вела на чердак.
— Тихо! — Я приложил к губам палец, и в этот момент снова раздался хрюк.
Мы с Женькой одновременно посмотрели один на другого, потом вместе посмотрели на дверь.
Внизу, где дверь была погнута, в широкой щели между полом и железной обивкой, чей-то рыжий пыльный ботинок затаптывал дымок папиросы.
Мне хватило быстрого взгляда, чтобы понять, чей. И Женьке хватило этого моего взгляда, чтобы тоже обо всем догадаться.
Но, наверное, и за дверью поняли, что мы поняли: ботинок в момент исчез, а на его месте уже шевелилась рука — она ловко подцепила окурок и исчезла вслед за ботинком.
Я попятился и почувствовал, что спиной уперся во что-то теплое и железное. Со страху у меня чуть сердце не отвалилось.
— Так-так, — послышался сзади знакомый голос. — Йоних и Филиппов, понятно.
Над нами навис, как Тауэр, директор Василий Васильевич. Это было тоже не очень приятно, но все же лучше, чем смерть от ржавого тесака.
Голова моя по уши ушла в плечи, Женька скрючился ниже скрюченного домишки.
Лицо Василия Васильевича было большим и строгим, на коротком лацкане пиджака свечечкой горела медаль «30 лет на страже счастливого детства», пальцы бегали по блестящим пуговицам, будто играли на аккордеоне.
— Так-так, — повторил он печальным голосом. — Вот ты, Филиппов, скажи мне, ты кем хочешь стать, когда вырастешь?
— Космонавтом, — ответил я не задумываясь, как солдат.
— Так-так, — в третий раз повторил директор. — Знаете, что такое ЭПРОН?
— Нет, — сказали мы с Женькой хором.
- ЭПРОН — это экспедиция подводных работ особого назначения. Была в свое время такая полувоенная организация. Так вот, в ваши годы, мы, тогдашние пацаны, мечтали стать водолазами. Не все, конечно. Некоторые хотели стать летчиками, как Водопьянов. Некоторые — полярниками, как Папанин. А я хотел водолазом. Но в водолазы меня не взяли. Знаете, почему?
Мы догадывались, но говорить не стали И правильно: оказалось — мы ошибались.
— Из-за проклятого табака. Курил я. Мне инструктор так и сказал: знай, Василий, водолазу курить — все равно что на брудершафт пить с покойником.
Я спросил:
— Василий Васильевич, а брудершафт — это что?
Директор посмотрел мне в лицо, словно умел по прыщам узнавать будущее, и сказал:
— Вырастешь, тогда и узнаешь.
Потом прокашлялся и говорит:
— Плохое вы место выбрали для курения, ребята. А если пожар? Вот и парта здесь есть деревянная, и бумажки тоже в углу.
Тут до нас наконец дошло.
— Василий Васильевич, честное слово... — Женька выбил кулаком из груди пыль. — Мы ж... Сашка, а ну дыхни!
Я выпустил из себя весь воздух, который был, а Женька выпустил свой.
Василий Васильевич недоверчиво покачал головой.
— А табаком тогда от кого пахнет?
Мы показали на железную дверь чердака.
Директор потолкал дверь, легонечко по ней постучал, потом приложил ухо.
— Понятно, — сказал он спустя секунду.
Что — «понятно», мы так и не поняли.