Порох непромокаемый (сборник)
— Точи, пионер, точи, буденовцем будешь.
Рука моя уже не могла — болела и просила пощады. Ногу крутила судорога. «Спасибо, хватит», — хотел я крикнуть говорливому старику, но рот забился ржавой металлической крошкой, и вместо слов полезли рыжие пузыри; они лопались и шипели на вертящемся колесе сковородки.
Я сам был уже не рад, что связался с чертовым старикашкой: дернул левой рукой — никак, только заболело запястье; хотел освободить правую, но тесак въелся рукоятью в ладонь, а пальцы затвердели как каменные.
Двор накренился и поплыл под ногами, я стоял и вроде бы шел, потому что стало темнее и легонько ударило сквозняком; я увидел, что стою в подворотне, вернее, не стою, а иду — какая-то упрямая сила затягивала меня, как перышко, в невидимую воздушную яму.
Свободной ногой, как якорем, я пытался затормозить, но сила была сильнее: я стал галерным рабом, прикованным цепями к точилу.
Свет в конце подворотни, может, и был спасением, но только не для меня.
Колесница, запряженная мной, резво выкатила на улицу, стариковские башмаки так же резво топали сзади, мы свернули направо, и тут я услышал, как хлопнула дверь парадной.
— Нет, брат, что там ни говори, а — пестиком. Но против пальца тоже не возражаю. Иногда бывало и пальцем.
— Пальцем-пальцем, а пестиком — только на военных парадах.
Это дядя Петя и инвалид Ртов, чтобы скрепить перемирие, вышли в Покровский сад выпить квасу.
— Сашка! Ну у тебя и велосипед! — крикнул дядя Петя Кузьмин.
— А это что за карась? Опять, что ли, родственник из Новгородской приехал? — сказал инвалид Ртов.
И тут я закричал: «Помогите!»
Дальше помню только пляшущий инвалидов костыль да то, как дедовы башмаки мелькают между деревьев садика, словно рыжие пузатые тараканы.
Вместе с дедом сгинуло и точило.
12Смоляной бычок-тепловоз стоял, пригорюнившись, у перрона и говорил вокзалу: «Прощай». За спиной его переминались вагоны.
Еще один тепловоз, дрожа железным хвостом и нервно кусая рельсы, пристроился у вокзальной стрелки и ждал, когда подадут зеленый.
Кошачий глаз светофора все не хотел мигать: поезд не принимали. Подходы к шестой платформе занял «Северомуйск—Конотоп» — состав был цвета тоски.
Северомуйские жители терлись лицом о стекла, прощаясь с транзитным перроном. А тот, захоженный тысяченогой толпой, стоял на месте и все не трогался — не хотел.
Пассажиры уже обжились, укладывались на общих местах, шипело ситро, лопалась яичная скорлупа — уже как-будто и ехали.
А через перрон, напротив, позёвывали вагоны-люкс состава на Симферополь.
Носильщик бляха № 15 покуривал в начале перрона, глядя, как теплый воздух съедает папиросный дымок. С утра он уже наломался и ничего ему сейчас не хотелось — ни взваливать на телегу багаж, ни переть его, потея, к вагону. Стоять бы так и стоять, а денежки, чтобы ходили сами. И когда он услышал голос, то сказал в уме: «Подождет».
— Свободны? — повторил голос.
Но и бляха привык себя уважать. «Еще раз спросит, может, тогда отвечу. Бог любит троицу», — и пустил табачное колесо.
— Уважаемый, вы чего — оглохли? Я вас спрашиваю.
Бляха № 15 нехотя приоткрыл глаз, потом оба, потом раздвинул их в поллица и быстро отступил за тележку. Перед бляхой на асфальте перрона стоял и смотрел на него в упор черный кожаный чемодан. Взгляд его был пристальный и недобрый. А рядом с этим пристроился такой же второй, наверное, его близнец. И так же хмуро смотрел на бляху.
Бляха вмиг поскучнел. Папироса догорела до гильзы, и, чадя, занялась бумага. А он стоял как пришибленный, глотая вонючий дым.
Чемоданы тоже стояли. И ладно бы просто стояли — один из них, что был слева, прокашлялся и говорит:
— Мне бы на симферопольский, десятый вагон.
«Все, — решил для себя бляха, — с квасом надо кончать».
Сзади была стена, за стеной — зал ожидания. Влево-вправо — тоже не развернешься. Впереди — два чернокожих дьявола, говорящие по-людски.
Все пути перекрыты, бежать некуда, разве что к Богу в рай.
Он вытер горячий лоб, с тоской посмотрел на небо, но дорога к райским обителям была перегорожена тучей.
— Послушайте, поезд сейчас уйдет.
«Поезд? В рай поезда не ходят». Бляха сморгнул соринку, затекшую вместе с потом в глаз. После встряхнул головой.
Перед ним стоял человек. Плащ защитного цвета, кепочка набекрень, под козырьком — лепешка: нос, глаза, две ноздри. Такого среди вещей, и правда, немудрено не заметить.
Душа у бляхи отмякла. Он выбросил прогоркшую папиросу и закурил новую.
— На симферопольский, говоришь? — Бляха посмотрел на часы. — Поздно, уже ушел.
— Да как же ушел — не ушел. Вон он, на пятой платформе. — Человек замахал руками.
—- Сказано, ушел — так ушел. Слышишь, дымком запахло?
— Это северомуйский ушел, а мой еще — вон стоит.
Бляха пожал плечами:
— Ушел, не ушел — не мое дело. На пятую платформу не возим, чужой участок.
— Друг, выручите. Опаздываю.
Но бляха знал себе цену.
— На третью отвезти — могу. Хочешь на третью — грузи чемоданы.
— Да зачем мне на третью? Мне на пятую, к симферопольскому.
Бляха знал, что он делает. В носильно-тележечном ремесле он разбирался тонко.
Главное — выждать момент, когда поезд вот-вот уходит. Тогда клиент последние штаны с себя снимет. А так, за тридцать копеек — пускай дураки работают.
Бляха курил и слушал, как лязгнули малиновым звоном буферные сцепки вагонов. У симферопольского, на пятом пути.
— Господи, — сказал человек.
Бляха, тот не сказал ничего, он еще не докурил папиросу.
- Ну, — сказал наконец бляха, — ставь свои чемоданы.
Пассажир сложился скобой, так, что выперли на спине под плащом верблюжьи горбы лопаток. Чемоданы грохнули о телегу, и бляха полегонечку тронул.
Поезд уже дрожал.
— Пошибче бы, — нервничал пассажир и брякал в брюках монетами.
— Доставим. — Бляха остановил телегу. За поклажку не беспокойтесь, — сказал он, неторопливо закуривая. — В целости будет поклажка. Извиняюсь, какой вагон?
Поезда приходят, поезда уходят, а вокзал остается на месте.
И с вокзалом — бляхи.
Они стояли рядком, руки положив на тележки, и беседовали о Тунгусском метеорите.
Бляха № 15 тоже беседовал помаленьку, а когда разговор стихал, разглаживал в широком кармане морщинистый трудовой рубль.
Про чемоданы он уже и помнить не помнил, про их хозяина тоже: мало ли на земле чемоданов, и у каждого есть хозяин.
А на ближних путях к вокзалу уже ворочался «Симферопольский № 2».
Бывает и на бляху проруха — метеорит ему надоел, и пока в расписании дырка, он отправился в тележечный цех забивать козла.
И как раз когда второй симферопольский мягко пристал к платформе, у бляхи на «пусто-пусто» выпало два пролета. Сожрал костяной козел потом добытый рубль. Сожрал и не подавился.
Бляха плюнул со злости в стенку, но не попал.
Когда он выкатил на платформу, эхо боя за пассажиров уже затихло. Гроздьями с бляшьих тележек свисали сумки и чемоданы. Бляха тырк туда, тырк сюда, но поздно — бляхи своего не уступят. Это тебе не Тунгусский метеорит.
Он угрюмо посмотрел на 12-го, как тот прет свой небоскреб по перрону. Да в руках еще по три чемодана, да на горбе мешок с абрикосами.
И вдруг вдали на платформе, где и вагоны попроще: не пассажирские, а прицепной товарняк, — и народу: одни вокзальные собачонки, — замаячила пятерка ладони. И тянулась эта ласточка, эта птичка не к кому-нибудь, а к бляхе, к нему.
— Вот кто мне ответит за «пусто-пусто», — сказал он, взметая пыль, и покатил туда.
Ласточка еще трепетала, когда он одолел перрон. Лихо притормозив ногой, бляха сразу же схватился за чемоданы, пока клиент не раздумал. Пристроил их на тележке плотненько, чтобы не растрясти на трещинах и ухабах перрона, погладил черную кожу, и — руку словно бы обожгло. Рука почувствовала что-то очень знакомое — впадинку ли, пупырышек, рубчик на чемоданном боку.