Порох непромокаемый (сборник)

— Это все? — спросил меня брат.
Я нажал на рычаг возврата. Коробок появился вновь, медленно материализовавшись из воздуха.
— Видите? — Я взял коробок и внимательно его осмотрел. — Первое: спичек нет, а посылали ведь почти полный. Второе: он весь исчирканный. О чем это говорит? О том, что в будущем люди тоже курящие.
— Неплохо. — Брат уже улыбался, настроение его улучшилось. — А давай-ка мы пошлем туда почтовый конверт с запиской. Попросим людей из будущего положить в него образец ихних денег.
  
— Неудобно как-то — сразу про деньги. — Я замялся, но брат настаивал, и тогда мы отправили в будущее конверт с запиской.
Скоро он вернулся обратно. Мы открыли, нашей записки не было, а была не наша. Неудобно говорить вслух, что в ней было написано, только братец, как ее прочитал, отпихнул в сторону таракана, которого мы собрались заслать к потомкам, и сам вскочил на стартовую площадку, чтобы показать сукиному сыну из будущего, где у них там раки зимуют.
Я его пытался отговорить, но не такой был брат человек, чтобы не отомстить обидчику. Я сделал все, как положено: пустил в аппарат ток, сфокусировал волны времени, увеличил амплитуду и скорость. Но решительно ничего не произошло. Брат как стоял на испытательном круге с выставленными вперед кулаками, так и оставался стоять.
Тогда-то и выявилась главная особенность моего изобретения: ничего живого, ни морской свинки, ни человека, ни даже ежика, отправить ни в прошлое, ни в будущее нельзя. Ну не проходит все живое, хоть тресни!
— Когда будешь отдавать долг? — первое, что спросил брат, когда стихли мои ахи и охи. — И где обещанная искусственная пиявка?
Он громко плюнул и ушел, хлопнув дверью. За ним змейкой выскользнула моя Любовь Павловна. Цветы остались лежать на тумбочке. Крылья, выросшие у меня за спиной, засохли и отвалились.
В общем, денег это изобретение не принесло мне ни рубля. Принесло долги. Которые нужно было, хочешь не хочешь, а возвращать. Но с каких, спрашивается, доходов? Тогда-то я по совету брата и подрядился выступать с его дрессированными животными. Брал у него напрокат зверушек, ходил с ними по улицам и дворам, а всю выручку отдавал ему. Правда, кое-какие эксперименты все же проводить удавалось, вот, к примеру, изобрел спикосрак. Ну и совершенствовал помаленьку родное чадо, свою машину.
А потом меня посадили. Якобы за нетрудовые доходы. Арестовали прямо на улице, когда мы давали представленье. Моих артистов, собаку, кошку и попугая, тех отпустили. А меня в машину и сперва в ближайшее отделение, а потом уже в КПЗ, в тюрьму. Был суд, дали мне год исправительно-трудовых работ. Когда судили, припомнили и тот фельетон, и даже перерасход свинца на фабрике водолазной обуви — это когда ботинки с моим усовершенствованным каблуком запустили на поточное производство, — и то, что я соседей этажом ниже залил однажды электролитом случайно. Ну и главное, конечно, эти уличные концерты. А я ж себе с тех концертов в карман не положил ни копейки, все отдавал брату. Ну схитришь иногда, без очереди в бане помоешься, нашу ж ванну брат еще в период общего моего с ним проживания напрочь испоганил пиявками. Или семечек стакан для попугая попросишь. Или косточку для собаки. Они ж тоже люди, хоть и животные. И любили меня опять же, не то что этого живодера-братца, который их по-человечьи говорить обучал только с помощью щипцов и колючей проволоки. Да и я их полюбил, как родных, особенно попугая. Потом, когда вернулся из мест заключения, завел себе такого же пернатого друга по кличке Костя и обучил его различным словам.
Пока я год за бесплатно работал на государство, брат перетащил из моей квартиры в свою все самое ценное оборудование, чтобы, значит, над своей пиявкой трудиться. Ничего у него, понятно, не получилось, тогда он, что было из металла, сдал на металлолом, а остальное снес в утиль или на помойку. С Зинкой, своей женой, он развелся, отсудив у нее квартиру. Пригрозил тюрьмой, мол, раскрою ваши тайные махинации по фиктивному списыванию зоологического товара, та со страху и отписала ему жилплощадь, переехав к старушке-маме. Освободившись таким образом от оков, брат стал свататься к моей Любови Павловне, и вроде бы все у них ладилось, и дело уже двигалось к свадьбе, как что-то между ними произошло. Стала она его избегать, но о причинах я узнал позже.
Вернулся я в родной Ленинград, на работу свою прежнюю не пошел, а устроился банщиком в этих вот общественных банях. Тогда-то я случайно и обнаружил внизу, под баней, проходящий там подземный рукав реки, соединяющий Фонтанку с заливом. Вот, примерно, с тех самых пор мною и овладела идея создания миниатюрной подводной лодки со встроенным в нее механизмом переноса во времени.
Теперь о брате. Он, когда я вернулся, насел на меня с удвоенной силой — давай, мол, придумывай обещанную искусственную пиявку или возвращай долг. Мне же было не до его пиявки, я устраивал подземную базу, строил лодку, да и работа банщиком времени отнимала много. Спасибо Николаю Игнатьичу, если бы не его золотые руки, я бы еще лет пять ковырялся, а может быть, и все десять. Брат ничего об этом не знал. Я ему не собирался рассказывать. Зато я выяснил про него такое, что волосы на голове встали ежиком и такими на всю жизнь и остались. Носясь с идеей своей пиявки, он, оказывается, с опытов над животными перешел на опыты над детьми. И, чтобы добывать материал, использовал мою любимую Любовь Павловну. Между нами и разрыв-то произошел именно из-за этого. Но он ее заставил себе помогать насильно, и она была вынуждена согласиться. Поселилась она к тому времени в вашей коммунальной квартире, поэтому я сразу предположил, что вероятной жертвой экспериментов брата могут стать малолетние ее жители, то есть вы. Да и Любовь Павловна, если честно, очень сильно переменилась. Это я уже позднее узнал, что он использовал обезволивающую присыпку, делающую людей управляемыми.
Короче, надо было вас двоих выручать. Вот я и воспользовался случайными обстоятельствами, чтобы сделать это, не привлекая к себе внимания, и подсунул вам спикосрак — тогда, на рынке, ну это вы и сами хорошо помните. Я только одного не учел: брат ведь тоже не сидит сложа руки и у него наверняка имеются свои источники информации. Хотя я и фамилию два раза менял чисто в конспиративных целях — сначала на Кочубеева, потом на эту, которая у меня теперь, — Немов. И даже инсценировал собственную смерть от пожара. Узнал он, в общем, и о моей вам помощи, и о строительстве подводного аппарата, и о времени, на которое назначено его первое экспериментальное плавание. Возможно, Любовь Павловна что сболтнула под действием обезволивающей присыпки, или, как-то по-другому узнал, не знаю. В результате мы имеем то, что имеем, включая похищенное с базы средство передвижения в виде автомобиля ГАЗ-69 и вашего товарища Шкипидарова, спрятанного неизвестно куда.
Товарищ капитан Немов кончил свою историю.
  
Глава двадцать четвертая
 
СПИКОСРАК КАПИТАНА НЕМОВА
 
Рассказ получился долгим, но мы слушали его с открытыми ртами. Как-то незаметно рядом с нами оказался и дядя Коля. В руке он держал ключи, извлеченные из корабельного двигателя.
— Вот бы ни за что не подумал, что тот дядечка тогда были вы. — Дядя Коля даже крякнул в кулак. — Ну, когда вы представленье перед очередью давали. Как же, очень хорошо помню. И как кот пел, помню, и как попугай горланил, и как очередь давала прикурить говорящей птице. Помню-помню, и коробок без спичек, и дрессировщика, то есть вас. Вы ведь с тросточкой тогда выступали и в черных таких очках?
  
Дядя Коля спрятал ключи в карман, соорудил из пальцев кольца в виде оправы и показал, какие были очки, для наглядности поморгав глазами.
— Стыдно было перед людьми, вот и прятал за очками лицо, — сказал товарищ капитан Немов, слегка сконфузившись.
— Да уж точно, невеселый рассказ. Ну да кто вчерашнее помянет, у того, как говорится, дитё без глазу. Я чего говорю-то. — Дядя Коля переменил тон. — С «Любовь Павловной», вашей лодочкой, все в порядке. Хоть сейчас на ней в Атлантику выходи. А с украденной машиной как быть? Скоро утро, на базу придут водители. И товарищ ваш, опять же, неизвестно в какой сохранности.