Ничей ее монстр (СИ)

— Разукрасила значит? Это как?
— Отбила горлышко бутылки и… нарисовала пару черточек на его физиономии, — сказала я и поправила воротничок Гришиной рубашки, — когда он решил, что ему все позволено. А так как жертва сынок местного олигарха, то пришлось уехать искать работу в другом месте.
Я пригладила волосы Гришки, щелкнула по носу и прижала к себе. Мелкий предатель. Сдал с потрохами.
— А утром на автобусе возишь?
— Да. Я обычно успеваю. В семь выезжаем, и я как раз к началу работы возвращаюсь. Но Гриша приболел немного и пришлось дома оставить. Я в город поехала за лекарствами и опоздала на обратный автобус, пришлось пешком, поэтому опоздала… Простите, этого больше не повторится. И…
Барский достал с кармана сотовый, а я сжала ручку Гриши, внутренне напрягаясь всем телом. Ну вот и все. Сейчас скажет Макару, чтоб тот рассчитал меня. Чееерт! Волчееек! Что ж ты наделал? Зачем вышел на улицу? Я же просила тебя дома сидеть и рисовать.
— Макар, я так понимаю ты в курсе, что во флигеле находится маленький ребенок?
— Захар Аркадьевич, я говорил Раисе, но у нас была нехватка кадров и…
— Я хочу, чтоб с завтрашнего дня…
«Их обоих здесь не было…»- мысленно закончила я фразу.
— Чтоб с завтрашнего дня мальчика отвозил в садик твой человек.
Я не верила своим ушам, не верила, что он это говорит. Вот этими губами, вот в этот сотовый. У меня на глазах.
— Ээээ… хорошо, как скажете.
— С этого момента ты отвечаешь за это.
— Да, я понял.
— Вот и хорошо, что ты у меня такой понятливый. Придумай заодно причину посерьёзнее как получилось так, что здесь находится работница, у которой проблема с полицией, маленький ребёнок и которая опаздывает на работу.
Выключил сотовый и сунул обратно в карман. Гриша смотрел то на меня, то Захара. Он выглядел ужасно растерянным. Как и я. Я ничего не могла понять. Меня увольняют? Если да, то почему распорядился возить сына по утрам?
— Я хочу съесть свой завтрак в ближайшие полчаса.
Я тяжело выдохнула и посмотрела на ребенка. Если бы не опоздала уже сделал б завтрак и вышла на перерыв, потом уложила бы его на дневной сон. И куда мне его теперь деть?
— А чтоб ты быстрее его приготовила мы с твоим Гришей пойдем ко мне. Пойдешь играть в шахматы, мужик?
Спросил у малыша, а я стиснула пальцы в кулаки. Господи! Я ведь совсем к этому не готова. Вот ко всему этому. А что если Гриша что-то скажет или… или как-то меня выдаст? Достаточно только имени и Барский может начать складывать свой пазл.
— Что такое? Задумалась? Боишься отпустить сына с Монстром? Или как там вы меня между собой называли? Бабайка? — он расхохотался… нет, не злобно и не саркастично, а искренне и мне захотелось рассмеяться вместе с ним и одновременно расплакаться. Видеть их рядом это так больно, это так непередаваемо чувствительно, что кажется у меня все нервы обнажились и их задевает лезвием опасной бритвы.
— Я не умею иглать в те штуки.
— В шахматы?
Гриша кивнул, потом спохватился
— Да.
— Я научу. Пойдем? Или ты за мамкину юбку держишься? Мужик ты или нет?
Протянул большую ладонь, и я… я была уверена, что мой сын никуда с ним не пойдет. Но, оказывается, я его не знала. Не знала ни с каких сторон кроме той, к которой привыкла. А мой Волчонок выпустил мою руку и вложил маленькую ладошку в ладонь своего отца, и я закусила губу, так сильно, что на глазах выступили слезы. Или они выступили еще до этого.
— Поторопись с гренками мы голодны. Ты уже завтракал?
Захар спросил так непринужденно словно знал моего сына … нашего… нет! Моего! Целую вечность.
— Да.
— А я нет.
— Ты не ешь манную кашу? Мне мама утлом давала.
— Нет. Я ее не люблю.
— И я не люблю
Мои глаза широко распахнулись. Как это не любит? Он же ест ее каждое утро! Устинья готовила и ел ведь.
— Ем, чтоб мама не ластлаивалась, но я ее ненавижу.
Ну вот и приехали.
— Там эти мерзкие комочки, да?
— Ага. У мамы их немного, а у Лаисы много и она воняет маслом.
— Да. У Раисы с готовкой не сложилось. А гренки с чесноком любишь?
 
— Гренки люблю, а чеснок колет язык.
— Ладно ты будешь без чеснока, а я с чесноком.
Я готовила, как метеор. Внутри все впервые за столько времени ликовало. Буквально разрывалось от совершенно дурацкой радости, легкости, от какого-то ощущения маленького счастья. Глупо так. Ведь ничего особенного не произошло, но я все еще видела перед глазами их обоих, держащихся за руки и у меня так сладко ныло в груди, так замирало там все, и мечты … мечты, они лезли в голову, они покрывали все раны нежнейшим слоем бальзама.
— Татьяна, ты где была? — обернулась к Раисе, сжимая в пальцах чайник.
— В город ездила… за лекарством для Гриши.
— А мне почему не сказала? Сегодня машина отправилась за продуктами могли и тебя подбросить.
— Я не знала и…
Раиса осмотрелась по сторонам и подошла ко мне вплотную:
— Будь осторожна с Янкой. Зуб она на тебя наточила, если решит, что тебя здесь не должно быть даже я помочь не смогу. Подставит, подсидит так что никто не подкопается.
Я поднялась по лестнице с подносом и остановилась в дверях кабинета Барского. Они сидели друг напротив друга за столом. Точнее Гриша стоял на коленях на стуле. А Захар откинулся на спинку кресла. Перед ними шахматная доска и расставленные на ней фигуры.
— А как ты будешь играть? Ты же не видишь.
Я вошла в кабинет и поставила поднос на стол.
— Можно разметить шахматную доску. Подписать или пронумеровать каждую клетку, — сказала я и Барский чуть прищурился.
— Я могу это сделать. Вечером.
— Сделай. А то в этом склепе можно подохнуть от скуки.
— А что такое склеп? — сппросил Гриша прокручивая в пальцах шахматную фигурку.
— Это могила. — ответила я.
— Неее. Это такое темное место, где воняет сыростью, бегают пауки и памятники покрываются пылью.
Барский потянулся за гренкой и когда с наслаждением надкусил я невольно улыбнулась.
— Мам, ты такая класивая когда улыбаешься.
Барский чуть склонил голову к плечу и откусил еще кусок хлеба.
— Правильно маме надо делать комплименты. А какая твоя мама, Гриша? Какого цвета у нее волосы?
Снова все дернулось в груди. Испугалась. Даже дышать перестала.
— Мы пойдем. Я отведу его во флигель, чтоб не мешал вам. Потом вернусь убрать в вашей комнате.
— Я кажется не говорил, что твой сын мне мешает.
— Ему надо принять лекарства он приболел и потом укладывать спать. Он спит днем.
— Я не хочу лекалства и не хочу спать. Я иглать хочу!
Я схватила сына за руку и стянула со стула. Радость как-то мгновенно испарилась. Не знаю почему. Она вдруг мутировала и стала отдавать горечью на языке. Это все не настоящее и никогда настоящим не станет. Этот человек убить нас обоих хотел… А я просто сумасшедшая идиотка, если решила, что все может быть иначе.
— Ну ладно. Делай, что мать говорит.
Облегчение я испытала только когда мы оказались во флигеле, и я напоила Гришу чаем на травах и уложила в кровать. Он выглядел взбудораженным и очень перевозбужденным. И… как ни странно ему понравился Захар. Он постоянно о нем говорил. Не переставая. Спрашивал или размышлял вслух. А перед тем, как уснуть вдруг заявил…
— Он похож на волка. Умного и очень сильного. Я хочу вырасти и стать таким как он.
Усмехнулась и погладила по непослушным темным волосам. Знал бы ты, малыш, насколько ты уже на него похож.
* * *
После уборки в комнате и кабинете я уже собиралась уходить. Подошла закрыть окно и застыла, облокотившись руками на подоконник. Захар стоял на каменном плато, а через несколько сантиметров начиналась лестница из высоких каменных ступеней, ведущих вниз в сад. Я не сразу поняла почему он стоит и не двигается. А потом заметила, что его трость валяется в траве и сверху на нее, кружась, падают листья с клена. Барский неуверенно продвинул ногу вперед, а я выскочила из кабинета, и сама не поняла, как уже выскочила на задний двор в одном домашнем платье. Быстро сбежала по ступеням и, когда запыхавшись, хотела поднять трость он выставил руку в предостерегающем жесте.