Голая правда

Одним махом Шиловская из актрис третьего или даже четвёртого плана перебралась на второй – и совершила этот марш-бросок так изящно и красиво, как только она одна и умела проворачивать подобные операции. О ней, точнее, об их браке заговорили. Евгения с удовольствием давала интервью, умудряясь даже девственно краснеть от интимных вопросов репортёров. С томной застенчивой улыбкой истинной скромницы она несла белиберду типа того, что жених требует от нее оставить сцену и что она не знает, как ей поступить. Раздираемая чувством и долгом, она находится в затруднении, что выбрать – любовь или призвание, она не может жить без света рампы и готова, кажется, ради этого пожертвовать своей неземной любовью.
  
Впрочем, Барыбин ничего подобного от нее не требовал, это Маргарита знала со стопроцентной точностью. Он просто не смел ничего требовать, ошеломлённый натиском женской ласки, нежности и колкого остроумия, а может быть, такая мысль просто не приходила ему в голову. Однако в газетах появлялись заметочки, в заголовках которых красовался сакраментальный вопрос: «Любовь или сцена?» – покинет ли известная актриса театральные подмостки и мир кино ради нового замужества или нет? Евгения, всё так же мило краснея, интимным шёпотом уверяла, что Алексей умоляет ее завести ребёнка, и тонко намекала, что она не в силах противиться столь естественному желанию влюблённого мужчины.
Ответ на этот вопрос затерялся в новых подробностях сногсшибательной брачной церемонии. Когда отгремела шикарная свадьба и невеста в белоснежном платье уселась за руль белоснежного «мерседеса», украшенного белыми же ленточками и белыми розами, вся столичная тусовка ахнула. Да, это был для Шиловской миг упоительнейшего триумфа! Фурора, ради которого стоило терпеть даже бычью шею, простецкие повадки и интеллектуальную примитивность нового мужа.
После свадьбы Евгению сразу же завалили предложениями о киносъёмках с пятизначными числами в контрактах. Многим она отказывала. Но не потому, что решила стать примерной женой влиятельного супруга, – она делала выбор. Выбирала режиссёров покруче, роли покрупнее, гонорары побольше. И очень удачно их находила.
Через год после свадьбы звезда Шиловской достигла такой яркости, что в свете, отбрасываемом ее лучами, едва виднелась не только ближайшая подруга Величко, но уже даже и сам новоиспечённый муж. Теперь уже не говорили: «А кто такая эта Шиловская? Жена того самого Барыбина?», а спрашивали: «Кто такой Барыбин? Неужели муж той самой Шиловской?»
А потом, судя по всему, Евгении понадобился новый скандал, дабы привлечь к себе угасающее внимание падкой на сенсации публики, – она решила оставить мужа, несколько удивлённого таким поворотом судьбы. Озадаченный и разъярённый Барыбин будто бы не желал давать развода, и вожделенный скандал полыхал в полном разгаре. Теперь Евгения играла принцессу в руках восточного тирана.
После того как Женька решила разбежаться и со вторым, ну очень удачным мужем, который, по здравому разумению, сделал бы счастливой и более привередливую женщину, между подругами наступило едва заметное охлаждение. «Наигралась» – так думала Величко, когда видела, как Шиловская с медленной яростной ненавистью, презрительно растягивая слова и брезгливо кривя губы, выговаривает наливавшемуся бесплодным гневом Барыбину, пасовавшему перед ее воинственной женственностью. «Не мое дело», – думала Маргарита, пока «воинственная женственность» Шиловской не затронула ее лично.
А когда затронула, Марго неожиданно для себя растерялась, сникла, отказалась от борьбы. Исходя по ночам злыми слезами, днём она, как всегда, весело дарила поцелуйчик Евгении, встречаясь с подругой на репетиции, хотя на самом деле ей хотелось изо всех сил впиться зубами в подставленную для поцелуя нежную розовую щёчку.
Чёрная кошка пробежала между ними из-за Владика Панскова. Сначала Шиловская не обратила своего высочайшего внимания на юношу с признаками творческой развязности, который после первого появления в театре произвёл лёгкий переполох в романтических сердцах театральных див. Пока он пробавлялся на вторых и третьих ролях, называемых в пьесах «1-й юноша», «2-й юноша», «кушать подано», но, судя по всему, вскоре его ожидало амплуа первого любовника – так прытко и целенаправленно он стал прокладывать дорогу на театральный Олимп.
…Сидя в нагретой полдневным июньским воздухом квартире, по которой плавали носимые сквозняком белые пушинки тополиного пуха, Маргарита, не торопясь, наслаждаясь воспоминаниями, перебирала самые сладкие моменты дружбы с Евгенией.
Несмотря на разницу в возрасте – семь лет, которая совершенно не смущала Влада, а Маргариту терзала ревнивой подозрительностью по отношению к более молодым соперницам, они быстро сблизились. Марго тогда еще была замужем, но это ее не останавливало. Между любовью и замужеством она решительно выбрала, конечно же, только любовь.
Что послужило их сближению? Наверное, как всегда, то, что со стороны кажется пустяком, безделицей – несколько пристальных взглядов, смущение при неожиданной встрече, несколько дружеских поцелуев на совместных вечеринках, вино, выпитое из одного бокала… Маргарита и не заметила момента, когда легкомысленный кудрявый юноша стал ей необходим, как воздух. Теперь она просыпалась по утрам с чувством невероятной наполненности и счастья, впрочем, сменявшегося иногда раздражающей неуверенностью в себе. Когда первые, еще слабые лучи рассвета начинали проникать в щели неплотно задвинутых штор, Марго приоткрывала еще слипающиеся сладким забытьем глаза, чтобы еще раз проверить, не сон ли, что он рядом с ней, чтобы вслушаться в его размеренное дыхание и, положив руку на левую сторону обнажённой груди Владика, почувствовать кончиками пальцев, как мерными толчками бьётся сердце. Плавая в утренней блаженной дремоте, она осторожно, чтобы не разбудить, нежно гладила его плечи и щёки, под утро покрывавшиеся серым налётом щетины, и захлёбывалась от неимоверного, казавшегося невероятным счастья.
Кажется, такое было с ней впервые. Ни замужество, ни рождение ребёнка не приносили ей столько сильных и глубоких эмоций. За этим человеком, с усталой небрежностью принимающим ее бурные проявления чувств, она готова была идти на край света. Она готова была бороться за него до последнего вздоха. Полусерьёзно, в минуты шаловливой нежности, когда его голова, как будто скопированная с одной из античных статуй Аполлона, мирно покоилась у нее на коленях, Марго с невидимыми слезами на глазах уверяла его, что она не потерпит соперницы и будет с ней сражаться до последней капли крови. Чьей крови, не уточнялось. Ноздри ее взволнованно дрожали, она сжимала кулаки, а Владик, прикрыв ресницами глаза и слушая одним ухом привычную болтовню, нежился в лучах почти материнской ласки. Он принимал их отношения как должное, не задумываясь над тем, как они будут развиваться.
Марго, говоря о потенциальных соперницах, представляла себе легкомысленных отроковиц, бросающихся на любого мало-мальски известного актёра, чтобы выпросить у него автограф. В роли соперницы могла выступить и какая-нибудь юная коллега, и подобранная мамой невеста, но все они казались ей не слишком опасными. Ее главным оружием были опыт, умение бороться и… любовь.
Ревниво оглядываясь по сторонам, Марго не ожидала, что ее соперницей окажется Евгения. Когда же она обострённым чутьём заметила первые покровительственные услуги Шиловской и мелкие одолжения, которые Пансков воспринимал со щенячьей благодарностью, Марго не приняла это всерьёз. Зачем Евгении нужен этот безвестный мальчишка? Он же никто, тёмная лошадка, «кушать подано». К чему он ей? Он не принесёт ей никаких дивидендов, ни денег, ни славы – ничего, кроме хлопот. Спрашивая себя и сама же утешая себя малоправдоподобными оправданиями, Марго проморгала тот краткий, но важный момент, когда в ее руках еще была возможность всё изменить, момент, когда сам Владик еще не был приручён, когда Евгения не успела заманить его в сети блеском стремительно увеличивающейся славы.