Межевик. Дилогия (СИ)

Лес, вместе с деревьями и кустарниками, здесь резко обрывался, переходя в крутой склон. Вниз можно было спуститься только тут. С остальных сторон долина оказалась укрыта отвесным каменистым выступом, а далее неприступным буреломом, словно недавно здесь прошел ураган, и болотом, заросшим ряской и рогозом.
Про себя рубежник отметил, что место невероятно интересное, отличающееся от прочих здешних пейзажей. И любопытнее всего было то, что оно оказалось обжитым. У самой кромки бурелома, словно укрытая какой‑то непонятной защитой, виднелась маленькая землянка. Старая, покосившаяся, с потемневшим от времени деревом и присыпанной сверху землей, где только всходила трава. Наверное, летом обнаружить этот домик представляется задачей вовсе нетривиальной.
  
Рубежник знал, зачем нужны такие хижины в самых глухих лесах. Зачастую их посещали охотники при долгих переходах и открывали местонахождения подобных домиков своим же. Правила пользования были простыми – при уходе наколоть дрова и натаскать воды, чтобы следующий посетитель не задумывался о таких хозяйственных мелочах после долгого перехода.
Но вот только берегиня направилась не к землянке, в очередной раз удивив ратника, а на небольшую расчищенную площадку перед домиком. Здесь уже чувствовалась рука человека, кто‑то выдрал сорную траву и притащил колоду для колки дров. А еще… еще неподалеку лежала огромная выпотрошенная туша оленя.
Рубежник насторожился сразу, потому что понял – животное не задрал хищник. Все внутренности несчастного были аккуратно разложены в каком‑то особом, своем порядке, образуя жуткую и вместе с тем непонятную картину. В ней читался определенный смысл, даже извращенная красота, но вот постичь ее было слишком сложно для сознания простого рубежника.
Человек споро окинул взглядом окрестности, чтобы найти того, кто явился причиной этого необычного ритуала. А что это ритуал – было понятно любому мало‑мальски опытному рубежнику. Вот только никого из людей, кто мог бы заниматься данным действием, не наблюдалась.
Туша оленя, кишки, куча тряпья рядом – это все, что здесь было. Что самое интересное, именно туда и направилась берегиня. А ратник, рассматривающий необычный пейзаж, вдруг вздрогнул, когда это тряпье пришло в движение. Некто, облаченный в кучу рванины, словно старая луковица, крохотное, почти игрушечное, протянуло руку к нечисти.
И вместе с этим только теперь рубежник почувствовал хист. Никогда прежде ему не удавалось испытывать подобное. Промысел, до этого разлитый в воздухе и оттого застывший, казавшийся несуществующим, внезапно пришел в движение и ратник ощутил себя крохотной рыбкой посреди огромного океана.
Берегиня подошла к типу в рубищу, склонившись до самой земли, и что‑то торопливо зашептала незнакомцу. Ратник силился разглядеть хоть что‑то в облике ритуалиста, но все было тщетно. Он хотел даже подойти поближе, однако именно в этот самый момент нечисть выпрямилась, вскинула руку и указала прямо на рубежника, заставив того обомлеть.
Казалось, в эти доли секунды сердце перестало биться в груди несчастного. Да и ноги налились свинцом, отказываясь подчиняться воле человека. Это взгляд пригвоздил его к месту.
Ворох одежды медленно заворочался, а тот, кто скрывался под ними, повернул голову и ратника пробрала дрожь от пяток до кончиков волос. Ему казалось, что сама тьма заглянула в душу, вымывая все светлое, что хранилось внутри него. Заворочался хист, тяжелым облаком растекшийся наверху, готовый обрушиться на любого. И будто бы само мироздание вдруг остановилось, вспомнив, что на свете есть такой рубежник – крохотный, ничтожный, не заслуживающий внимания.
Ратник в эту секунду захотел провалиться сквозь землю, стать мышкой, маленькой и незаметной. Лишь бы не ощущать на себе этот взгляд, не чувствовать на себе эту мощь, не слушать голоса тьмы внутри себя.
Откуда взялись силы – он не смог бы объяснить. Может, в дело вмешался самый весомый из существующих инстинктов – инстинкт выживания. Однако именно в этот момент силы вернулись к рубежнику. И он побежал прочь, так быстро, как только мог. Не разбирая дороги, падая, царапая ветками лицо и руки. Лишь бы убраться подальше от ужасного создания. Потому что в этом лесу появилось настоящее зло. Такой силы, что даже рубежник с его нежитью казались детскими игрушками.
  
Глава 15
 
Возвращаться домой из не самой простой командировки, да еще когда тебя ждут – одно удовольствие. Возвращаться, когда дома сидит вечно голодный рот – удовольствие другое, от которого каждый здравомыслящий человек, конечно же, откажется. Жалко, что я таким, видимо, не был.
Все, чего хотелось – это плюхнуться в кровать и заснуть. Ведь сколько меня не было, меньше суток? А жиртрест уже успел наворотить дел. Нет, я знал, что Витя не семи пядей во лбу. Это я не пытаюсь как‑то унизить жиртреста, а скорее сухо констатирую факты.
Сегодня я узнал, что нечисть мне досталась немножко туповатая, неусидчивая, зато невероятно сильная. Кодовый замок остался в проушинах, рядом были выдраны половицы, возле которых валялись пустые банки из‑под тушенки. Увидев меня, Витя кинулся мне в ноги, выдав свое коронное: «Слаб, слаб, видит бог, слаб, кругом виноват».
– Беда за бедой, купили мерина, а тот с п… Я, Миша, говорю, надо этого товарища к батарее наручниками пристегнуть в следующий раз. Только батарею получше найти.
– Банки убрать, щепки и дерево тоже, – распорядился я, отправляясь в душ. – Мог бы и сам догадаться.
Когда я вышел наружу, чистый и мокрый, все было сделано. И теперь о пищевом нарушении брюхача напоминала лишь дыра в полу.
– Миша, а я смотрю, ты рубец взял? – толстой кляксой вился рядом жиртрест. – И у Колясика голос сорван, случилось чего? А вы еще вкусненькое что‑нибудь привезли?
– Какой я тебе Колясик, обжора!
– Все заткнулись, я устал. Разговоры завтра, сейчас отбой.
Хотя я все же отварил гречку, кинув туда пару банок тушенки, которые еще оставались в холодильнике. Не хотелось бы проснуться утром без части лица, увидев перед собой извиняющегося Витю. А так обошлось без всяких приключений. Заснул быстро, проснулся поздно (по сравнению со своим обычным режимом) – и логично, что совершенно разбитым. Такое происходит, когда резко сбиваешь собственный режим.
Можно было бы поваляться еще немного, страдая от того, что лег поздно, а тебе теперь не двадцать лет, когда три часа сна шли в общий зачет как достаточное время для восстановления. Но я с тяжелой головой поднялся и пошел кашеварить, глядя на вьющегося под ногами Витю. Даже удивительно, как у него при такой комплекции получается отыгрывать верного пса.
За завтраком я рассказал о наших ночных приключениях, которые Витя слушал внимательно, глядя на меня и одновременно поглощая кашу. Будто бы даже не глотая.
– Это хорошо, что там все сложилось, Миша, – выдал он свой вердикт. – Я в Торжке был два раза, голодный городок. Только горюшка хлебнул. Помнится, там даже…
– Рад дурак, что хрен велик, – вздохнула головешка. – Ты можешь хоть о чем‑то думать помимо жратвы.
– Могу, а зачем? – искренне удивился жиртрест. – О детях мне рано, еще даже шестидесяти годков не стукнуло, да и худенький я, на меня ни одна брюхачиха не взглянет. О хозяйстве думаю постоянно, да тут мне не везет. Найти бы фермера какого‑нибудь богатого, чтобы не в убыток у него жить, так это редкость большая. Опять же, куда я Мишу оставлю теперь?
– Витя, ты если вдруг найдешь такого святого человека, то прям не спрашивай, переезжай, я постараюсь пережить этот сложный момент, – как можно серьезнее произнес я.
  
– Ладно. Я вот сразу сказал, что ты хороший человек, Миша. Таких мало.
А головешка лишь ехидно усмехнулась, правда, ничего не прокомментировала. Я же наказал Вите убрать остатки его импульсивного припадка, а сам поехал в хозяйственный за досками, чтобы отремонтировать пол. Что интересно, вчера я так переживал за неотвратимость наказания для Митрия, а сегодня вдруг отпустило. Я понял, что выжал из этой ситуации максимум и дальнейшее от меня не зависело. Теперь можно заниматься делами, а именно устранять последствия жизни с нечистью.