Межевик. Дилогия (СИ)

– Делать чего будем, Миша? – тут же, пусть и не без труда, подкатился ко мне Колянстоун. – С одной стороны жалко дуру, ее рубежник подчинил. Сама бы она в жизни человека не загубила. Мучить, пугать до усрачки, это сколько влезет, а так…
– Давно ты стал адвокатом дьявола? – рассматривал я неровную скобу в руках.
– Да я так, просто, – смутилась головешка.
– Рубежник, помоги, – очнулась ночница, быстро оценив ситуацию, – освободи путы и уйду. Не вернусь никогда. Отпусти, ты же добрый.
  
Я поглядел на «путы» – по сути, толстую нитку, натянутую на ногу. Вот только рубежником надета, рубежником и снята должна быть. Это мне все тоже Колясик разъяснил.
– Добрый, – кивнул я, проглатывая невесть откуда взявшийся комок. – Оттого и так паршиво.
Скоба вошла ровно в висок, успокаивая ночницу навсегда. В былое время я бы действительно отпустил. Тем более после того, как узнал назначение своего хиста – помогать нечисти. И разве не нуждалась ночница в помощи? Думаю, ей она требовалась, как никому другому.
Вот только была тут еще одна правда. Та самая, о которой обмолвился невзначай Колясик. Собаку, которая бросилась на человека, усыпляют. Потому что она уже знает вкус крови и теперь у нее нет никаких границ. Под влиянием рубежника ночница уже загубила несколько женщин, оттого и стала такой сильной. Из‑за вкуса человеческой жизни она бросилась на меня, не раздумывая ни секунды.
Отпускать ее сейчас, проявлять доброту, значило бы обрекать чужан на новые жертвы. И как бы жалко эту несчастную нечисть ни было, пришлось выбирать меньшее из зол.
Смерть ночницы я почувствовал сразу – резким ожогом в груди, а после конвульсией во всем теле. Пришел я в себя, ощущая легкую расслабленность и понимая, что лежу спиной в луже. В который уже раз за вечер? Третий или четвертый? Вот только если предыдущий рубец принес небывалую эйфорию, от нынешнего будто оставался неприятный привкус во рту.
Запоздало я вспомнил, что есть два способа становиться сильнее – либо через потакание хисту, либо через убийства тех, в ком этого хиста тоже достаточно.
– Это правильно, Миша, правильно. Рубежнику рубежное, а нечисти нечистовое. Разные у нас дороги…
– Помолчи, – сказал я ему, тяжело поднимаясь на ноги.
Опять появилось неприятное ощущение тесного, чужого тела. Впрочем, оно было не таким дискомфортным, как в прошлый раз. Я снова посмотрел на мертвую нечисть, тяжело вздохнул и поднял ближайший кирпич.
– Коля, что там надо рисовать, чтобы хист придавить?
– О, щас скажу…
Под неусыпным контролем головешки, мы проводили ночницу в последний путь. Конечно, рубежник говорил, что нечисти могила не нужна, тело само быстро разложится, но я так, прямо руками, выкопал в мокрой земле небольшое углубление, куда свалил убитую. А после придавил кирпичом с руной. Не очень долговечно, но ей на сорок дней хватит.
– И что теперь, Миша?
– Пойдем со стариком побеседуем. Страсть как хочу с ним поговорить.
– Пойдем, – как‑то очень легко согласился Колянстоун, явно смотря на меня с некоторой опаской. – Матерый ты становишься, Миша. Прям как волк‑одиночка.
Я пожевал губу, вспоминая слова из какого‑то старого сериала.
– И не волк, Коля, а санитар леса.
  
Глава 14
 
Рубежник застыл от страха. Ужас был написан у него на лице, чувствовался на уровне хиста, да и в целом это стало понятно хотя бы потому, что вещи рубежника оказались разбросаны по всему дому. Митрий спешно собирался, явно намереваясь отчалить куда подальше, но не успел. То ли жадность фраера сгубила, то ли он просто не думал, что все может так обернуться, и оказался не готов. А зря. Как пелось в одной песне: если ты пьешь с ворами – опасайся за свой кошелек.
Чтобы обнаружить причину животного страха рубежника, не надо было быть семи пядей во лбу. Злой мужик на пороге с «Сайгой» в руках, в мокрой одежде и с измазанным в грязи физиономией по русским народным приметам свидетельствовал о скорой встрече с челюстно‑лицевым хирургом.
– Я не буду разуваться, ты не против? – с некоторым злорадством спросил я.
Ответ был простым и однозначным. Митрий находился в таком состоянии, что предложи я сейчас провести здесь парад под цветами радуги, то встретил бы искреннее воодушевление. Хотя, судя по поступкам рубежника, ему самое время покупать БМВ, слушать ночью громко музыку или отправлять исключительно голосовые сообщения.
Я неторопливо прошелся по дому, оставляя за собой грязные следы, и вытащил со Слова Колясика, положив того на стол. А сам сел рядом, глядя на застывшего посреди комнаты Митрия. Наверное, даже захоти сейчас старик сопротивляться, у него не было бы никаких шансов. После убийства нечисти, которую тот привязал к себе, часть промысла покинула рубежника. Опять же, кое‑что он потратил на то, чтобы придавить Вику. Крохи, конечно, но сейчас все имело значение. А у меня… у меня было три доверху заполненных рубца. Плюс, огнестрел. И старик это очень хорошо понимал.
– Бес попутал, – бухнулся он неожиданно на колени, припав лбом к дощатому полу.
Меня от этой сцены немножко затошнило. Сроду не нравилось, когда человек пресмыкался, переступая через свое «я».
– Вот ведь хрен моржовый и все туда же, – выругался Колянстоун. – Ты с больной головы на здоровую не перекладывай. Бесы они хоть существа и пьющие, но довольно порядочные… в определенной степени. А вот ты, мразота, вообще краев не видишь, на рубежника залупился.
– Коля… – подал я знак головешке, которая чересчур уж раздухарилась. – Расскажи, дорогой Митрий, прости, не знаю, как тебя по отчеству…
– Херович он, – подсказал Колянстоун, чем тут же заслужил укоряющий взгляд. – Все, Миша, молчу. Давай ты его и в хвост и в гриву, а я погляжу.
Тоже мне, вуайерист недоделанный. Я вздохнул и продолжил допрос:
– При каких обстоятельствах и когда ты познакомился с ночницей?
– Да случайно, вот те крест, случайно. Я человек старенький, много кого похоронил, потому на погост как к себе домой хожу. Вот и нашел Малашку свеженькую, раннюю. Только второй рубец получила. Она же даже далеко отойти от погоста, ну, в смысле, от кладбища, что на Металлистов, где пятэтажки стоят. Туда и бегалась, кормилась детскими слезами. Но сам же понимаешь, что там – крохи.
– И ты по доброте душевной решил эту ночницу приютить, так?
– Говорю же, бес… – он замолчал, почему‑то посмотрев на Колянстоуна. – Ум за разум зашел. Они же днем слабые, медленные, да еще спят почти всегда, голыми руками бери. Вот я и разузнал, как ее можно пленить.
– Иными словами, свое преступление ты спланировал заранее, – пригвоздил его я, и старик снова бухнулся лбом об пол. Звук получился сочный, громкий, будто в голове ничего и не было.
– Прости, прости.
– Бог простит. Ты ее пленил той шерстяной веревкой. Эта хреновина, кстати, на всю нечисть действует?
– Не на всю.
– Ладно, что дальше?
– Ну и… Понимаешь, Миша, хист у меня такой, подлый. Если гадость кому сделаю – подставлю, обману, – то он растет. Причем, растет очень медленно. Я первое время боролся, так, пакостил понемножку, а потом ломать стало.
– Допустим. А как с этим вяжутся убийства?
– Так со временем я понял, что если подлость душегубством заканчивается, то так мне лучше всего. В смысле, хисту. И не важно, кто кого убивает, лишь бы в результате моих действий к этому все приводило.
Митрий постепенно понял, что прямо сейчас его никто наказывать не будет, даже немного расслабился. Более того, в глазах старика мелькнуло нечто вроде… гордости? Мол, смотри, как все придумал!
  
Многие рубежники жили поодиночке, хранили свои секреты, все время держались настороже. И это, несомненно, невероятно утомляло. Всем известно, что какими бы бирюками люди ни казались, человеку всегда нужен человек. Иначе вся жизнь не имеет никакого смысла.
Вот и Митрий в моем лице неожиданно нашел благодарного слушателя. Все это в нем сидело довольно давно, но высказаться никому он не мог. Клуба анонимных серийных убийц в Торжке вроде как не было.