Межевик. Дилогия (СИ)

Он внезапной догадки у меня чуть дыхание не перебило. Ну, конечно же. Помнится, мы сидели, так же разговаривали в ресторане Кирпича, и он случайно соль рассыпал. Что там за шоу началось? Викторыч аккуратно собрал все кристаллики, выбросил через левое плечо, а потом засмеялся. Последнее, как он выразился, чтобы отвлечь беду.
В общем, выход из ситуации найден, надо только догадаться, под каким именно соусом это блюдо подать. Нельзя же ляпнуть, мол, сглаз на тебе, уважаемый, давай‑ка ручку позолоти, сейчас все расколдую.
  
Мои размышления прервал громкий оглушительный грохот внизу. Такой силы, что Кирпич молниеносно вытащил из стола наградной ПМ. Правда, через пару секунд, видимо, логически оценив степень угрозы, убрал пистолет обратно. М‑да, а нервишки у Викторыча действительно шалят.
– Щас я, – бросил он мне и вышел из кабинета.
А я, не будь дураком, последовал за ним. Мы пробежали главный банкетный зал (даже удивительно, как проворно двигался Кирпич, с его‑то физиологией) и оказались в одном из подсобных помещений, куда разгружали продукты. Там мы и обнаружили причину шума – опрокинутый поддон. Хотя это я лукавлю, причина сидела рядом, на необъятной заднице. Видимо, жиртрест как‑то пробрался вовнутрь, где дорвался до «пряников».
Что самое забавное, силы у моей нечисти оказалось предостаточно, а вот с умом уже повезло меньше. Потому что Витя явно увидел нечто ценное для своего питания, располагающееся у самого основания палеты. И, не мудрствуя лукаво, надорвал стретч‑пленку и вытащил искомое. В результате чего перевернулось все остальное.
Я так привык к фразочкам Колянстоуна, что ожидал сейчас какого‑нибудь хлесткого замечания. Однако сам того не ведая, допустил досадную промашку, оставил головешку в кабинете у Кирпича. Как‑то не по‑товарищески вышло.
– Это что здесь? Это какого…
В выражениях Викторыч не сдерживался. Я вообще ожидал, что он сейчас накинется на Витю, но подполковник словно бы не замечал жирную кляксу. И только с запозданием я понял, в чем причина. Это рядом со мной хист маскировал брюхача так, как ему было угодно. Сейчас же чужанин первый ворвался в подсобку, поэтому промысел Вити просто отвел глаза подполковнику. Впрочем, во всем этом имелся определенный плюс. Заключался он в рассыпанных фруктах, валяющихся на полу. Я вот поднял одно из зеленых, «радиоактивных» яблочек. У таких срок годности почти как у пищевой «Соды».
На шум Кирпича сбежался какой‑то обслуживающий персонал: приемщик, грузчики, даже охрана, которые принялись заниматься неблагодарным и безуспешным в России делом – доказывать, что они не верблюды. Я же под шумок схватил за шкирку жиртреста и выволок его прочь.
– Миша, прости, понимаю, обещал в машине сидеть, но слаб.
Впервые за все время я поступил нехорошо, непедагогически. Излил часть хиста и придавил им нечисть, как какого‑нибудь чужанина. Жиртрест ойкнул и вжал голову в плечи.
– Дома поговорим. А теперь марш в машину и чтобы больше не высовывался.
У нас в восьмом выпускном классе был Боря Кабан, ленивый и толстый парнишка, апатичный практически ко всему. На физкультуре он не мог подтянуться и раза, а после первого круга пробежки начинал жаловаться на покалывание в боку. Бегал Кабан только в единственном случае – после уроков в кулинарию за сочниками. Вот тут ему не было равных.
Так поставь сейчас выросшего Борю, который, по моим скромным подсчетам, тоже прибавил несколько десятков кило, и Витю, последний выиграл бы всухую. То ли так соскучился по моей «Вишенке», то ли внушение хистом сделало свое «доброе» дело.
А я тем временем вернулся в кабинет Викторыча, да не просто так, а с определенной целью. Быстро просмотрел шкаф с висящими костюмами, пробежался по ящикам стола.
– Миша, че там случилось? И чего ты меня бросил? Это вообще‑то не по‑товарищески. И чего ты мечешься?
– Зараза, ни одной иголки, кто же ему пуговицы пришивает, если что?
– Миша, а нас е… гребет вот это вот? Кто‑нибудь да подшивает.
– Булавки! – торжествующе извлек я найденное на свет божий.
– Молодец. Хоть лотерейный билет покупай. Ты чего задумал?
– Долго объяснять, – торопливо сказал я, вытаскивая яблоко.
Если честно, раньше я никак не оперировал хистом напрямую с материальными объектами, потому не был окончательно уверен в том, как все обернется. Однако время в данный момент являлось самым ценным ресурсом. Я выплеснул хист в плод, наблюдая, как он медленно съеживается в некий сухофрукт. Конечно, по моей задумке больше подошло бы испорченное яблоко, но выбирать не приходилось. Я быстро навтыкал в созданное произведение современного искусства булавки, после чего убрал все это на слово.
Как раз вовремя, потому что со стороны лестницы послышались шаги и недовольное бурчание Кирпича. Все, что я успел, – подскочить к картине и начать внимательно изучать ее, прощупывая пальцами раму.
– Ты чего? – удивился Викторыч, застав меня за вполне интересным занятием.
Он даже метнулся было к столу, где проверил ПМ. Кстати, плохая привычка оставлять оружие незапертым. Уж Кирпичу ли не знать.
– У вас в последнее время, Леонид Викторович, были какие‑нибудь гости здесь? – проигнорировал я вопрос, перейдя от картины к глобусу, в котором пряталась выпивка.
– Ты про прослушку? – понял наконец Кирпич. – Да нет, тут же все свои. Толку от этого нет.
– То есть, не проверяли, так? – перешел я к тумбе, в которой и увидел свой шанс.
Потому что находилась она аккурат рядом со шторой. Из‑за нее я с ловкостью фокусника вскоре и вытащил яблоко, истыканное булавками.
– Оп‑па, – медленно произнес я.
– Это чего? Это как? – поползли глаза Кирпича вместе с бровями не то что на лоб, на затылок. – Это порча, что ли? Миша, чтоб меня…
Он смачно выбранился, явно не зная, что слова вполне себе материальны. А Колянстоун, услышав незнакомое ему ругательство, даже восхищенно присвистнул. Типа, вот могет.
– Я не специалист в этом всем, Леонид Викторович. Но такое ощущение, что это вам подложили. И давно.
– Мать моя – женщина. А почему действовать начало только теперь?
Я пожал плечами. С фантазией в области оккультных наук у меня было напряженно. Хорошо, что Кирпич стал сам развивать тему.
– Понятно, яблоко ссохлось только сейчас, вот все и завертелось. Блин, а кто же мог? Ильин, Завардин? Хрен знает, как давно это было. Тут столько народу оттопталось.
– Мне кажется, это не так важно, – вставил я. – Главное, бороться с последствиями.
Меньше всего мне хотелось, чтобы «праведный» гнев устремился на кого‑то из дружков Кирпича. Того же Завардина я знал, прощелыга, аж клейма ставить негде, а вот про Ильина не слышал. Вдруг, хороший человек. Конечно, как по мне редкость, искать таких в окружении Викторыча, но ведь всякое может быть.
– А чего делать?
– Да я не знаю, – пожал я плечами. – А что в таких случаях делают? В церковь ходят или еще что?
У меня, правда, имелось подозрение, что в храме Господнем Кирпич может начать шипеть и дымиться. Однако тот мое предложение встретил с энтузиазмом.
– Точно. У меня еще бабка одна знакомая есть, я к ней езжу иногда.
Я кивнул. Учитывая любовь разного рода ворожей находит порчу и облегчать доверчивым людям кошельки, план был что надо.
– Вот, Миша. Вот молодец! Как ты меня выручил. Мне ведь в голову это не пришло. А ты хоп‑хоп и сразу нашел. Словно знал.
– Опыт, – торопливо ответил я. – Так что там по поводу Ридигера?
– Щас, – достал телефон Кирпич, взял листочек и написал на нем номер. – Вот. Это еще не все.
Он подошел к сейфу, торопливо ввел пароль и достал несколько пачек сотенных купюр.
  
– Держи, Миша.
– Так я ведь ничего не сделал.
Если быть точнее, я лишь исправил собственный косяк. Потому считал это не совсем правильным.
– Бери, Миша, бери. Ты меня очень выручил. Я же спать не мог, все думал, соображал, а все вон как.
– Миша, дают бери, а бьют – беги, – поддакнул Колянстоун. – Ты сам кричал, что на бездонное чрево Вити деньги нужны. Вот они и появились. Я же говорил, у рубежников всегда так.