Межевик. Дилогия (СИ)

К моему огромному удивлению, Кирпич слишком просто пошел мне навстречу, пригласив к себе на завтра. Без лишних издевок, подколок и прочих унижений, которые сильные мира сего часто любят использовать по отношению к слабым. Даже пробурчал что‑то вроде: «Может, и мою проблему решишь». Что бы это ни значило.
И объяснение с Верой вышло вполне себе неплохим. Так бывает, когда вместо всей правды выдаешь небольшой кусочек… лжи. Я уверил дочку, что ситуация на мази, только из‑за бюрократических процедур процесс освобождения ее будущего свекра будет не одномоментным, а затянется на неделю‑две.
  
Что порождает вранье? Верно, очень нехорошие последствия. Наверное, дело в том, что я всю жизнь был неправильным отцом. Не стучал кулаком по столу, не говорил нечто вроде: «Пока ты живешь в моем доме, будешь делать, что я скажу» и вообще не увлекался ультиматумами. Наверное, потому что знал – ответка от дочки будет суровой.
Иными словами, я выстроил доверительные отношения и теперь пожинал плоды этого воспитания. Вера поверила мне сразу и безоговорочно. Более того, заявила, что раз уж все действительно нормально, то она останется здесь, с Леней. Нет, конечно, если бы все оказалось плохо, ей бы пришлось ехать со мной во Ржев и хорониться до поры до времени, а так…
С одной стороны, вроде бы ничего ужасного. Лично я не сомневался в собственном успехе хотя бы потому, что другого варианта развития событий не существовало. Я видел конечную цель, а вот дорогу, которой нужно прийти к ней, предстояло еще проложить. С другой, мне было бы намного комфортнее и спокойнее, если бы дочь оставалась со мной. Однако Вера заявила, что она достаточно взрослая и теперь сама может принимать решения, из‑за которых после будет страдать. В смысле, станет нести ответственность.
Она даже не позволила мне довезти ее до квартиры Лени. Видимо, Вера догадывалась, что я не испытываю особой любви к ее выбору жизненного спутника. Лишь позволила добросить ее до Беляковского переулка, ткнулась губами в щеку, заметив, что я давно не брился, и махнула рукой.
– Вера, сидеть, как мышки, никуда не высовываться, – крикнул я ей вслед. – На тусовки не ходить, продукты заказывать через доставку.
– Па, ну какие тусовки? – будто бы даже обиделась дочка, развернувшись на ходу.
– Я просто предупреждаю.
– Да я все понимаю, любое неверное движение сейчас может и обязательно будет использовано против тебя.
– Именно так.
– Ладно, па, пока, – уже почти добралась она до перекрестка.
– Ты хоть звони изредка…
Мне показалось, что последние слова утонули в пустоте. У Веры были великолепные отношения с матерью, а со мной, несмотря на все попытки и либеральное воспитание, порой возникало странное неловкое чувство. Такое бывает, когда ты думаешь, что ведешь веселый и непринужденный разговор, но стоит тебе замолчать, как тишина начинает давить будто толща воды при погружении.
Вот у кого не было неловких пауз, так это у одного товарища без лишних частей тела.
– Жрать до пота, срать до слез, как работать – так понос! – выдал Колянстоун сразу, как только я достал его со Слова.
– Мне нужен переводчик с обрубочного.
– Я к тому, что ты, Миша, совершенно не прав. Мы же с тобой вроде как партнеры, а ты так неуважительно со мной обращаешься. Этот чужанин, поди, думает теперь, что Николасостоун некто не заслуживающий уважения. Миша, ты понимаешь, репутацию очень трудно заработать и довольно легко потерять. У нас вот был Петя, овцее… в общем, овечий ловелас…
– Я как‑то пропустил момент с зарабатыванием репутации, – прервал я говорливого рубежника, не желая слушать о сомнительных похождениях некоего Петра. – Это раз. Два – мы не партнеры, здесь все решаю я. Если тебе показалось, ввиду моих некоторых вопросов, что у нас отношения на равных, то тебе показалось. Третий пункт, который вытекает из предыдущего: когда я разговариваю и ты по какой‑то нелепой случайности оказался рядом, это совершенно не значит, что твоего слова ждут.
– Извините, что вашу кашу своим хреном помешал, – ничуть не смутился Колянстоун. – Ладно, был не прав. Что делать будем?
Только теперь я окончательно понял, что с головешкой решительно нельзя поругаться. Как это сделать с человеком (пусть и вполне полноценным), который даже не знает, что такое обижаться.
– Суп с котом.
– Суп? – только сейчас вынырнул из собственных размышлений жиртрест, который держался за живот. – Суп был бы кстати.
Я забыл спросить дочку, купила ли она ему шаурму или нет. Вера – девчонка вредная, особенно с теми, кто ей не нравился. А Витя, как нетрудно догадаться, особых симпатий не вызывал.
– Да понял я, понял, – ответил я, сворачивая к ресторанчику «Старый Баку».
Место я помнил еще по своей предыдущей службе, у нас тут несколько раз проставлялись вышестоящие чины. Единственное, что отложилось у меня в памяти – здесь было немного дороговато, но вкусно. Но мне подумалось, что теперь, когда каждый день может стать последним, не время думать о деньгах. К тому же, у меня на кармане все еще лежало пять монет серебром, которые, как я понял, можно было обменять на обычные деньги по вполне неплохому курсу.
– Добрый день? Вас будет трое? – приветствовал меня пузатенький официант южных кровей. – Где сядете: снаружи, внутри? Плед для вашей дамы нужен? Стульчик для ребенка понадобится?
Я отвечал однозначно, для себя сразу обрисовав всю картину. Хист в очередной раз глумился надо мной, теперь обозначив Витю как женщину (в первый раз, что ли?), а Колянстоуна превратив в ребенка. Думаю, в годовасика, первым словом которого явно стало не «мама» и не «папа».
И пока моя «дама» бодро заказывала все мясо, на которое только падал ее глаз под удивленно‑одобрительный взгляд официанта, я погрузился в собственные думы, размышляя над предстоящим разговором с Кирпичом. А подумать было над чем.
Что у Ридигера с его связями какая‑то сложная задача – это однозначно. Я сомневаюсь, что он решил прибегнуть к моим услугам из‑за нашей большой любви. Или напротив, чтобы насолить. Несмотря на взаимную антипатию, никаких счетов у нас не было. Мстить я не собирался из‑за дочери, да и кому теперь мстить? Его непутевый сынок кормит червей, так что все быльем поросло.
Но в каком же отчаянье Ридигер, что захотел встретиться со мной? И что именно пообещал Кирпичу? Тот ведь знал примерно, что я отвечу, но все равно решил вписаться. Интересно, все очень интересно.
Я так задумался, что полностью отключился от реальности. Даже трескотня головешки не трогала меня. Зато это получилось у здоровенной откормленной крысы. Точнее, сначала мне показалось, что это крыса. Наверное, сработало старое восприятие мира – если под ногами бегает нечто с внушительным хвостом, да еще возле общепита, то это вряд ли длиннохвостый резвый котенок.
Не успел я сделать недовольное выражение лица, как головешка отреагировала на появление сомнительного грызуна.
– В поле ветер, в пи… простите, в лоханке дым. Совсем Тверь не та, смотри, Миша, у них уже шишиги днем по улицам бегают.
Только теперь я присмотрелся и заметил, что крыса действительно имеет слишком уж мохнатую шкуру, да формы она скорее не вытянутой, а круглой. Более того, стоило головешке обмолвится о шишиге, как и Витя подался вперед, забыв на мгновение о еде и официанте.
– И правда шишига… – пробормотал он.
– Простите, шакшуки нет, – дежурной улыбкой ответил халдей. – Могу предложить помидор‑юмурту. Они довольно похожи…
Витя тряхнул головой, сбрасывая с себя наваждение, и вернулся к самому важному в жизни жиртреста – продолжил подсчет калорий на глаз. По его словам, после того, как он начал жить со мной, он стал очень плохо питаться. Даже намного хуже, чем когда жил на улице. По мне так Витя попросту свистел, но справедливости ради я действительно порой забывал про его режим питания. Сам я привык к частым пропускам обедов и ужинов, а вот жиртрест из‑за подобного страдал.
  
Я же, наблюдая за метаниями шишиги, заметил одну небольшую странность – в движениях нечисти не было никакой логики. То есть сначала она пробежала в сторону кухни, затем вернулась ко входу, бросилась к асфальтированной тропинке, а после все повторилось.