Межевик. Дилогия (СИ)

– С какого первого класса? – не понял Витя, который оказался вне контекста.
Вера, услышавшая только заливистый лай и последнюю реплику жиртреста, покачала головой и многозначительно посмотрела на меня. Мол, ты видел, кого мы собрались с собой взять. Да, путешествие предстоит непростое.
Помнится где‑то читал, что греки перед какими‑то важными походами пристальное внимание уделяли предзнаменованиям. Полет птицы, разлитое вино, встреча с «ненужным» животным, например, собакой. Можно сказать, что в какой‑то мере я чувствовал себя греком. Потому что перед самым выездом из города увидел ругающегося на обочине Кирпича, возле своего «гроба» на колесах.
  
Водитель, мрачный детина в дурацком черном костюме, пытался что‑то спокойно объяснить Викторовичу, однако тщетно. Тот плевался слюнями и предположительно ядом, орал и грозил своему подчиненному всеми существующими карами. Не собака, конечно, но от его вида у меня на душе кошки заскребли. Словно Кирпич был тем самым знаком, что мы собираемся заняться глупым и пустым делом.
До Твери мы доехали без приключений. Колянстоун первое время пытался рассказывать скабрезные истории из своей жизни, однако вскоре, после завуалированных угроз (таких, чтобы Вера не догадалась, кому и зачем они предназначены), наконец заткнулся. Витя лишь бурчал животом, больше не производя никаких звуков, дочка и вовсе уснула. Один только я гонял без конца в голове неприятные мысли.
Ехать было порядочно, да еще попутчики мне попались не самые разговорчивые. Витя с головешкой тоже заснули, Вера и вовсе сползла по спинке кресла. Именно она в том числе и служила причиной моих тяжелых мыслей. А ведь еще совсем недавно дочка помещалась у меня на руках, а теперь вон – решает проблемы жениха. Куда же ты летишь, время, почему так неумолимо?
Я внезапно испугался еще одной догадки – век рубежника долог. Насколько я понял, можно без особых напрягов прожить сто‑сто пятьдесят лет. Если, конечно, не лезть во все дыры в качестве затычки. Но вот у моей Веры такой опции нет. Я не про затычку, а долголетие. Что же получается, она… умрет раньше меня?
От одной этой мысли я вздрогнул. Умирать, конечно, очень неприятно. Однако когда ты пожил, видел многое, мучаешься от невозможности совместить баланс разума и тела – смерть не так уж страшна. Собственная, само собой. А вот пережить детей – ужас, которого не пожелаешь никому…
– Па, ты чего дрожишь? – спросила сонная Вера.
– Холодно.
– Да? А мне кажется наоборот – сегодня очень тепло. Солнце весь день. Не весна, а почти лето, только зелени маловато.
– У меня про зелень одна история есть… – оживилась головешка.
– Витя, заткни свою собаку, – с нажимом сказал я. – Подъезжаем уже.
Что было правдой. Мы выбрались на Южный обход Твери, а совсем скоро свернули на Октябрьский проспект.
– Витя, подними меня, не видно же ни черта. Смотри, бабища какая пошла, на мужика похожа! Эй, уважаемая, вы с какого кордебалету приехали? Ты окно открой, меня же не слышно. Нет, реально, ей бы только в цирке выступать. Миша, смотри, мужик, а штаны узкие, будто колготы. И как ему там ничего не натирает?
– Кто бы говорил.
– Па, ты про че? – удивилась Вера.
– Да я Вите.
– А он говорил что‑то? Я из‑за этого лая ничего не слышу.
Я попытался урезонить головешку, однако все было тщетно. Нечисть и наш недорубежник пялились в окно и комментировали увиденное. Точнее, говорил большей частью Колясик, а жиртрест соглашался или порой просто укоризненно качал головой. По всей видимости, современная Тверь очень впечатлила моих домочадцев. И больше не архитектурой, а чужанами, которые вели себя не так, как привык Колянстоун.
Вера скучающе барабанила по торпеде. Это понятно, после Москвы Тверь казалась чем‑то неполноценным. Я у меня подобное было после возвращения в Ржев. Но ничего, как говаривал Соломон: «И это пройдет».
Наш путь лежал в исторический центр. У нуворишей было две крайности. Первая – селиться в железобетонных небоскребах, вторая – выкупать целиком старинные дома. Небоскребов в Твери не завезли, высокие новостройки не в счет, потому у Чекалова было не особо много вариантов. Можно сказать, что он оказался вынужден отыгрывать купца второй гильдии нового времени. Держу пари, что дома он ходил в дорогом халате, покуривая сигару, с самым скучающим видом, фланируя между многочисленным золотом и антиквариатом.
Особняк нашего «купца» в духе классицизма располагался на Советской. Ну, кстати, по поводу нувориша я переборщил. Дом всего в два этажа и сравнительно небольшой. Мне подумалось, что жить здесь не сказать чтобы очень уж комфортно: шум от проезжающих авто, толпы людей, каждый из которых норовит заглянуть к тебе в окно, машину негде поставить. Хотя такими категориями Чекалов едва ли жил. Лично мне пришлось сделать кружок, прежде чем я успел влезть на крохотное свободное место в одном из карманов.
– Вера, сиди в машине, вместе с Витей.
– Па!
– Не папкай. Сама знаешь, что там за человек. Я не часто тебя прошу…
– Да ладно, ладно, – довольно быстро капитулировала дочка. Что означало лишь одно – она действительно понимает масштаб того, что нам может угрожать.
– Витя с тобой, а пса я пока возьму.
– Па, ты решил этого бандюгана… фраппировать?
Я улыбнулся. Вера у меня была девочка умная, начитанная, а это слово вставила явно для того, чтобы моя сладкая парочка не поняла. В русском языке попадаются такие словечки, пусть и заимствованные, которые можно ввернуть очень даже к месту и остаться непонятым. И современные иностранные языки учить не надо.
– Миша, ты че, реально собрался этого типа фраппировать? – то ли удивилися, то ли возмутился Колянстоун. – Ну помнишь, как в этом, анекдоте про эстонцев. Жалят друг дружку, а деньги в кружку. Не, я без претензий, у каждого свои приколы, но я на такую херобору смотреть не буду. Я за традиционные ценности. Ты лучше на Слово меня убери.
– Заткнись!.. Разгавкался. Просто здесь он вас с ума сведет, – объяснил я уже для дочери. – А на переговоры он не повлияет, уж поверь.
Дочь кивнула, вытащила телефон и плюхнулась в машину. А вот Витя наше расставание воспринял мученически.
– Миша, как же я тут. А на сколько ты? А что же…
– Вер, – вытащил я тысячную купюру. – Купи этому три шаурмы. У него сахар скачет, ему нельзя долго не есть.
– Я даже знаю, отчего у него сахар скачет, – многозначительно поползли брови дочки вверх. Однако она дипломатично не стала ничего добавлять к сказанному. И на том спасибо.
Я направился к дому с головешкой на руках, а Колянстоун все не унимался.
– Миша, я правда не люблю вот это все. Как вы там, это ваше дело, но вот не надо при мне об этом даже разговаривать.
– Фраппировать – это значит удивлять.
– Понятное дело удивлять. Ты вот меня очень удивил. Неприятно, само собой. Я думал, ты нормальный мужик, Лерка вон на тебя вешалась, Анна тоже вроде болтала по делам, но поглядывает с интересом. А ты решил боевое оружие холостыми патронами зарядить. Да что там….
– В прямом смысле, без этого твоего двойного дна. Книжки читать надо.
– Я не могу, у меня ручек нет. А страницы язык режут, – добродушно улыбнулся Колянстоун. – Так ты получается, не как «Жигули» шестой модели.
– Нормальный я, нормальный. И давай уже завязывай с этой темой.
– Да я с удовольствием, это ты же меня напугал. Как его… фраппировал по самые гланды, ага. Тьфу, опять некрасиво получилось.
– Все, заткнулся. Теперь подсказывай, как и что.
Я дошел до здоровенной двери, расположенной в проулке, и нажал на кнопку. Домофон, в отличие от особняка, был новый, с камерой, поэтому охрана какое‑то время меня разглядывала. Ну, и головешку, само собой, в чьем бы обличье он в их воображении не представился. Наконец мне выдали вердикт, заключенный в виде вопроса:
  
– Чего надо?
Фу, как некрасиво, вот как здесь бороться за дом высокой культуры быта и образцового содержания? Я вообще давно заметил, чем ниже по властной иерархии человек, тем сильнее у него возникает желание эту власть применить. Ведь не на пустом месте возник синдром вахтера.