Межевик. Дилогия (СИ)

Только на подступе к Подворью ему пришлось притормозить, пусть все естество и рвалось вперед. Он даже обхватил ближайшее дерево, будто пытаясь привязать себя к нему, забрать у того капельку векового спокойствия, когда ты смиренно смотришь на все, что происходит вокруг и не вмешиваешься. И молчал, закрыв глаза и сжав до скрежета зубы. Потому что теперь догадка не просто догнала его, она утвердилась в сознании как единственное разумное объяснение всему.
  
Сердце удалось унять не сразу, а перестать потеть и вовсе не получилось — рукава оказались мокрые и вытираться ими больше не удавалось. Но и медлить было не с руки, потому он направился к Подворью.
Здесь царило безмолвие. Слишком тихо для места, на которое должна была обрушить свою мощь созданная им тварь. В главном особняке горел свет — еще прошлый воевода провел сюда электричество и вообще не стеснялся пользоваться благами цивилизации. Жалко, что ушел так рано, не порекомендовав никого на свое место. Под кем-то, понятное дело, имелся в виду конкретный человек.
Но суть заключалась в том, что Прутиха жила своей обычной жизнью, тогда как должна была хрипеть от предсмертных мук. Как тот самый Ловчий, который приехал сюда мешаться под ногами и должен был погибнуть. Надо признать, что оружие в руках призывателя оказалось совершенно убойное, однако било не совсем метко.
Он подобрался к особняку, почти даже заглянул в окно, прежде чем тень внутри, словно ожидая незваного гостя, метнулась наружу. После дверь внезапно открылась и на пороге появилась Прутиха. Воевода все еще держала трость и слегка прихрамывала, но было видно, что ее нога чувствует себя намного лучше. Да и опять же, скорость, с которой она провернула данный трюк, удивляла. Анна после ранения вновь входила в силу.
Сейчас, облаченная в свободную блузу и широкие штаны, она выглядела интересно. Рубежник подумал, что при других обстоятельствах мог бы даже приударить за ней. Если бы не ненавидел эту женщину больше всего в жизни, виня в собственной неудавшейся карьере.
— Ты чего здесь шляешься? — спросила она.
— Вернулся из леса. Завозился, не заметил, как село солнце. А сейчас там опасно.
Анна недовольно скривилась, словно ее в очередной раз ткнули в допущенную ошибку.
— А чего мокрый такой?
— Бежал, — попытался он улыбнуться.
Получилось не очень удачно — невидимый прут вошел ему в голову. Вот только с первой их встречи многое изменилось. Ратники навели справки (друзья или хотя бы товарищи имелись почти во всех волостях и землях) о своей новой начальнице, ее хисте и особых способностях. Так выяснилось, что чем больше ты «противишься» пруту, тем ощутимее его воздействие. Надо лишь дать понять Анне, что ты согласен с ее замыслом. Ведь через то и рос хист воеводы, что чем больше она создавала порядка, тем становилась сильнее.
Ныне ратник сделал все правильно — сказал правду, пусть и не всю, а после не стал сопротивляться, когда воевода проверила его на вранье.
— Ладно, иди уже спать. Скажи дозорному, чтобы держали ухо востро.
Рубежник кивнул, дождавшись, как захлопнулась дверь. Понятное дело, ни к какому дозорному он не побежал. Все и так знали: самое худшее, что ты можешь сделать, — это уснуть на посту. Тем более в такое время.
Рубежника очень интересовало, куда отправилась тварь. И почему его воздействие не сработало. Ведь он все сделал правильно, как именно и было написано в книге: достал вещь Анны, которая оказалась обагрена ее кровью, и…
От внезапной догадки человек выругался и пнул подвернувшееся под ногу ведро. Правда, тут же с помощью хиста рванул и удержал его от громкого звона. Дурак, идиот, как же он просчитался. Он думал, что крови будет достаточно, но вместо того сам совершил глобальную ошибку, послал убить хозяина тряпки. А кто был с Анной? Тот ивашка, который и решил поиграть в рыцаря.
Не сказать чтобы рубежник сочувствовал новому тверяку: лес рубят — щепки летят. Ему было жаль, что он упустил такую замечательную возможность расправиться с Прутихой. Ну ничего, подвернется новый шанс. А он подвернется обязательно.
  
Глава 24
 
Быть хорошим человеком довольно сложно. Для этого надо применять неимоверные усилия. Тогда как оставаться последним засранцем — легче легкого: говори что хочешь, не думая о чувствах собеседника, делай только то, что нужно тебе, игнорируя интересы других, проходи мимо тех, кто нуждается в помощи, с равнодушным видом.
Нет, с какой-то стороны подобное можно понять. Часто излишняя инициатива оборачивается весьма неприятными последствиями для инициатора. А в армии и на службе это являлось аксиомой, о которой даже не стоит заикаться. Я сам на прошлой работе насмотрелся такого вдоволь. Кричит какая-нибудь мадам: «Помогите, убивают», а когда начнешь действительно помогать, то тебе же еще и прилетит по кумполу. Потому что «ты дурак, зачем его бьешь, это вообще-то муж мой».
Или придет зареванная девушка с размазанной по щекам косметикой и порванной одеждой — «износ на лицо». У нее следаки несколько раз спросят — заводим дело? Да. А вот когда ты уже приволочешь в «обезьянник» «ловеласа», то через пару часов выяснится, что ребята решили договориться полюбовно или заявительница передумала и испугалась.
А сколько случае я видел, когда друг друга кидают самые близкие люди? Просто уму непостижимо. И вместе с тем до поры до времени вроде бы удавалось оставаться хорошим человеком. Пусть с каждым годом все реже и реже. Я в свое время оттого и со службы ушел, потому что перестал верить, что делаю нечто важное, способное помочь людям.
Однако именно сейчас я не испытал ни малейшего угрызения совести, когда Лера остановила чуть потрепанный, но вполне себе еще комфортный «Равчик». Даже отметил, что ехать будет намного удобнее, чем в «Приоре». И только уже позже, когда мы сели в салон, запоздало подумал, что ведь этому пожилому мужичку, скорее всего, еще придется возвращаться в ночь. Впрочем, дело было уже сделано. Снявши голову по волосам не плачут.
— Могли бы сейчас нормально у упырей сидеть, в ус не дуть, вот понесло вас куда-то на ночь глядя, — причитала головешка.
— Там вообще-то маахи помирают, — попытался я обратиться к его сочувствию.
— Ты работай, дурачок, мы дадим тебе значок, — зло парировал Колянстоун. — Да ничего с этой хераборой не случится, они знаешь, какие живучие? Да если и помрут, этих маахов как говна за баней, одним больше, одним меньше… Раньше вся нечисть больше славянская была, нашенская, а теперь понаехали эти, все вокруг заполонили. Куда ни сунешься, свои европейские морды куксят, а чуть что, так они по-русски не понимают.
Мой опыт подсказывал, что завелась головешка не на шутку. С таким сейчас спорить — себе дороже. Ему слово скажешь, он тебе десять. Нет, конечно, всегда можно спрятать Колянстоуна на Слово Леры, но я помнил, что это самое Слово брату нашему меньшему не особо нравилось. А с людьми, пусть и такими, следовало поступать так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой. Так говорил еще то ли Сократ, то ли подполковник Филипченко. Оба, кстати, хорошие мужики.
Хотя причиной недовольства головешки могло быть и то, что мы возвращались к самочинцам. Где жизнь недорубежника была не сказать чтобы очень веселой — весь день сидеть в доме и глядеть в замызганное оконце то еще удовольствие.
Лера всю дорогу молчала, разглядывая окрестные пейзажи. Вроде бы после ухода от упырей, причем ухода относительно благополучного — ведь мы даже достали то, что от нас требовалось — можно было расслабиться, но девушка, напротив, еще больше хмурилась, будто только что допила чай и теперь ей предстояло съесть кусок лимона, оставшегося на дне чашки.
  
Меня же откровенно сморило: упыри, блуд, новый рубец, снова упыри — как-то слишком много событий для одного длинного дня и не сильно молодого мужика. Поэтому даже несмотря на ничуть не тихий монолог Колянстоуна, который уже перешел на миграционные проблемы нечисти, мне удалось задремать. Сказал бы кто-нибудь полгода назад, что я буду спать вот так вот — на ходу, в чужой машине, да еще сном праведника — не поверил бы. Однако вон как все обернулось, наперекор моей хронической бессоннице.