Воевода (СИ)
Я сжался, пряча лицо в капюшон, и переждал ещё немного, пока вихрь разрушений не утихнет. Когда же, наконец, поднял голову, то увидел, что осталось на месте Резонатора.
Золотая статуя высотой выше человеческого роста. На неё невозможно было смотреть напрямую из-за яркого золотистого света, который она источала. Деталей я пока не мог разглядеть, видел лишь общий силуэт и расходящиеся во все стороны волны тепла и эдры. Но даже это заставило меня замереть с каким-то странным щемящим чувством в груди. Кажется, я в жизни не видел ничего более прекрасного и вместе с тем пугающего своей мощью. Албыс и вовсе сжалась, забилась в Сердечнике, как зверь, испуганный стеной лесного пожара. И сейчас-то я вполне понимал, почему она так боялась этой штуки — даже почуяв её за десятки вёрст.
— Так вот ты какая… — прохрипел я онемевшими губами. — Сорни-Най. Солнечная дева.
Интерлюдия
Рада
На третий день нашего пути вдоль русла Тунгуски мы добрались до места, отмеченного на старых картах, как острог Уваровский. Он был разорён ещё лет десять назад в ходе крупной стычки с якутами, но один из проводников уверял нас, что здесь с тех пор обосновалась вольная община, ведущая торговлю с местными племенами. Так что мы надеялись, что можно будет пополнить запасы продовольствия.
Однако мы не нашли ничего, кроме остатков частокола, обугленных венцов изб, вросших в мох, да креста на месте часовни. Ни одной живой души, ни даже могил. Улицы бывшего острога уже вовсю заросли кустарником, и еще через несколько лет, пожалуй, даже эти жалкие следы цивилизации отыскать будет весьма трудно. Тайга проглотит и переварит всё.
Я бродил среди этого запустения и всё не мог отделаться от мысли, насколько же хрупко и недолговечно то, что создаётся людьми. Мы отправляемся в Сибирь с намерением покорить её, закрепиться на этих землях, заявить на них свои права. Но это не тот зверь, что покорно подставляет шею под ярмо. Он так и норовит пустить в ход свои клыки и когти. И отпор этот подчас бывает куда страшнее, чем ожидаешь.
Из путевых дневников князя Аскольда Василевского.
Этой ночью Рада почти не сомкнула глаз. Без Богдана кровать в купе ковчега казалась холодной, пустой, жёсткой. А от одной мысли о том, что самому Богдану в это же самое время приходится продираться по промёрзлой ночной тайге, ей становилось дурно.
Он сильный. Самый сильный из всех, кого она встречала. И всё же она не могла перестать беспокоиться о нём. Уж лучше бы он взял её с собой! Она бы мёрзла вместе с ним, вместе с ним отбивалась бы от дикого зверья и Стылых. Хоть на край света бы пошла, чем просто сидеть здесь и ждать!
Впрочем, это ведь не вчера началось. С тех пор, как экспедиция выдвинулись из Томска, Рада только и делала, что торчала в ковчеге. Поначалу ей даже нравилось — здесь было интересно и довольно уютно. Да и вообще, нужно привыкать, ведь ковчеги станут их главным убежищем на всё время экспедиции. Не самый худший вариант, кстати. Прежние исследователи Сайберии о таком даже мечтать не могли.
И всё-таки ей было скучно взаперти. Особенно последний день, когда после применения Дара она вынуждена была отлёживаться, вообще не высовывая носа наружу.
Спасали только книги. Их в поход взяли немного, и конечно, никакой беллетристики — только всяческие справочники, которые могли пригодится в походе. А ещё — архив отца Богдана, Аскольда Василевского. В нём было много всего интересного — старинные карты, рисунки, записи. А путевыми дневниками самого Аскольда она зачитывалась похлеще, чем романами про любовь, которые в Томске тайком брала у подружек по гимназии.
Вот и этим утром он встала спозаранку и снова устроилась в салоне с очередным блокнотом, исписанным неразборчивым почерком. Забралась с ногами на упругое кожаное сиденье, придвинула поближе плафон эмберитовой лампы, приделанной к стене на гибкой ножке, вооружилась карандашом и листами бумаги для записей.
Она не просто читала эти старые дневники — она их расшифровывала. Почерк у старого княза был ужасный, и к тому же многие страницы были повреждены, так что бегло читать эти тексты было невозможно. Рада, чтобы облегчить эту задачу Богдану и остальным, тщательно восстанавливала записи, рассортировывала их по датам и переписывала своим аккуратным девичьим почерком.
Работу эту она начала ещё в Томске, и продолжила уже в пути. И очень гордилась тем, что получалось. Из разрозненного вороха старых бумаг у неё постепенно выстраивалось последовательное повествование. Богдан очень хвалил её за эти старания, а Жак и вовсе был в восторге. Он тоже очень интересовался содержанием дневников, но ему сложно было читать рукописные тексты на русском, тем более написанные таким дрянным почерком. Иначе бы он уже давно сам всё проштудировал.
Но этим утром работа не шла. Как Рада ни пыталась сосредоточиться на записях — строчки перед глазами расплывались, мысли убегали куда-то не туда. Уже рассвело, а она успела переписать лишь одну несчастную страничку, да и ту не полностью.
Поэтому, когда в ковчег ввалилось трое бойцов и втащили внутрь Ригера и Ланге, она не испугалась. Наоборот, рада была помочь.
Немцам здорово досталось — лица и руки у них были исцарапаны и обморожены, а возможно, были и более серьёзные ранения. Однако при этом они, кажется, больше заботились о какой-то пузатой железной штуковине, которую затащили следом за ними.
— Осторожнее, майн гот!
— Вот сюда, сюда ставьте. Нет-нет, не хватайтесь тут. Вот рукоятка!
И только после того, как странную конструкцию аккуратно расположили на одном из мягких сидений, инженеры немного успокоились. Рада помогла им снять верхнюю одежду, тут же захлопотала у самовара, готовя горячий чай. Через пару минут подошла Лилия Николаевна Лебедева и занялась пострадавшими уже профессионально. Правда, даже тогда пациенты так и норовили вырваться.
— Сидите смирно, господин Ланге! — с необычной для неё строгостью прикрикнула целительница. — У вас довольно серьёзное обморожение щёк, нужно восстановить кровоснабжение… Нет, не вздумайте тереть шарфом! Так вы только ещё больше повредите верхний слой кожи!
Пока Лебедева занималась долговязым, Ригер возился со своим изобретением. Он вскрыл заиндевевший корпус и чуть ли не с головой нырнул в его внутренности, смешно причитая на жуткой смеси русского и немецкого. Сбегал в кабину ковчега, притащил набор инструментов и через пару минут уже вовсю что-то паял — запахло нагретым металлом, в воздухе повисли сизые струйки дыма.
Рада, поначалу пыталась помочь Лебедевой, но та справлялась и сама. Поэтому она принялась с любопытством наблюдать за действиями Ригера. Тот был так увлечён, что не замечал ни побелевшего, явно обмороженного носа, ни кровоточащих царапин на лбу.
— Фройлян, позвольте… — отвлёкся он, заметив, наконец, девушку. — Пальцы плохо слушаются…
Рада помогла ему придержать концы тонкой проволоки, которые выскальзывали у него из рук.
— Да-да, зер гут… А теперь вон ту катушку. Нет, большую, с красным стержнем. Вот так…
— А что это вы мастерите, дядя Карл? — спросила она.
— Да, и неужели это не может подождать? — строго добавила Лебедева. — Вам тоже нужно обработать раны и хорошенько отогреться. Рада вам чаю приготовила, а вы даже не притронулись!
— Вы не понимаете… — лихорадочно замотал головой инженер. — Нельзя ждать! Нужно восстановить глушитель. А ещё лучше — усилить его!
— Нужна катушка Румкорфа помощнее, — развернулся к нему Ланге. — Я с самого начала говорил…
— Так, сидите ровно! — снова прикрикнула на него Лебедева и начала наносить ему на лицо какую-то мазь.
— Я и так поставил вторую! — огрызнулся Ригер. — Больше у меня нет. Но я пытаюсь настроить колебательный контур так, чтобы…
— И когерер надо заменить! — не унимался Ланге. — Я сразу говорил, что нужен кристаллический. Все эти трубки с металлическими опилками — это прошлый век!