Вскормленная

Я надеялась, что у меня не слишком влажные ладони. У нее они вообще не потели. Кожа у нее была мягкая и на ощупь как пудра; она вызывала воспоминание о старинной промокательной бумаге, о фиолетовых пастилках, о лепестках чайной розы. Переплетение складок между большим и указательным пальцем было как трубчатый раскрытый рот каллы. И я очень нежно указательным пальцем провела по губе этого рта. Осторожно и почти не касаясь, будто собирая пыльцу. А потом, будто собрав ее достаточно, очень медленно погрузила пальцы в мякоть, где над складками встречались, круглясь, основания большого и указательного. Медленно-медленно вошла в горло этого цветка, будто желая еще пыльцы добыть изнутри.
  
И вспомнила, войдя в цветок, что это не цветок вовсе, это рука Мириам. И я не только эту руку глажу, но и двигаюсь внутри нее – ласково, утешительно, но, без сомнения, сексуально.
Я остановилась, пальцы замерли возле этого цветочного входа, сладчайшего отверстия, не проникая, я просто оставила там палец, чтобы она как-то чувствовала эту заполненность. И заметила, что сама шевелю языком взад-вперед возле зубов, как колибри – будто язык хотел быть тем самым пальцем, и чтобы ее рука была еще где-нибудь. Язык уже саднил – наверное, я долго это делала.
В следующий раз, когда она полезла за конфеткой, направление наших рук изменилось. Ее рука уже не была цветочным отверстием, это моя рука открылась как кружок, а ее стала пальцами, тем предметом, который проникает. Неожиданное было ощущение, как похожа была ее рука в моей на член: толстая, твердая, плотная, теплая. И когда член шевельнулся, я подумала на миг, не хочет ли он трахнуть мою руку, но нет – он снова распластался в ладонь, и моя рука ответила тем же, и все пальцы Мириам стали ощупывать мою кожу.
Найдя линию жизни, Мириам чуть почесала ее пальчиком – скорее пощекотала, вверх-вниз, будто бессознательно или случайно. Она это сделала невероятно мягко – как призрак, обитающий в доме, ускользающий, ощущаемый лишь колебанием воздуха. И эта щекотка так меня стимулировала, что я подумала, как бы влага не проступила через одежду, если со мной сейчас это случится прямо на сиденье кинотеатра.
«Эц хаим хи ламахазиким ба, ветомехеа ме’ушар», – подумала я.
И каждое движение ее пальца я ощущала там, внизу, так что когда она дошла до верха линии жизни, она, едва касаясь, гладила мне клитор. А когда опустилась к основанию ладони, то проводила пальцем по внутренним губам, вверх и вниз, почти входя в меня, но никогда не входя совсем. Нет, даже не «почти входя». Даже близко такого не было, даже похоже.
  
Глава сорок шестая 
 
Когда кино кончилось, Мириам отпустила мою руку. Мы молча сидели в темноте, пока по экрану шли титры, и наконец остались в зале одни. Я была рада, что она молчит, что не встает уходить, и сама я точно не хотела нарушать это молчание. И уходить из темного зала не хотела.
– Вау! – Мириам повернулась ко мне. – Кино лучше, чем мне помнилось.
И она встала, и я тоже встала, и мы вышли в резкий свет вестибюля, в запах попкорна, к людям-не-в-профиль: три девчонки с густо накрашенными глазами хохочут в углу, какой-то человек везет в инвалидной коляске старуху с напомаженными волосами. Я сказала Мириам, что мне нужно в туалет до ухода. Она сказала, что ей не надо, но она меня подождет.
Я пописала, а когда вытиралась, сама поразилась, как у меня скользко во влагалище.
– Прощайте, опивки горечи! – шепнула я, хотя понятия не имела, что это может значить.
Я была в лихорадочном восторге. Лицо в зеркале зарделось, глаза налились кровью. Какая-то краснота взбиралась по шее. Мы всего лишь две девчонки, которые подержались в кино за ручки, жуя конфетки, ничего больше; но желание – оно мне прямо к горлу подступало. Сладкое. Приятное.
Дрожащими руками я открыла кран, плеснула холодной воды в лицо. Это дало минутное облегчение. Но не успела стечь вода, как снова кожа стала гореть.
Мириам в вестибюле ни слова не сказала про то, как мы держались за руки. Мы вышли и медленно пошли по улице. Когда дошли до витрины мебельного, где я красила губы Мириам на нашем прошлом свидании, она остановилась под навесом, чтобы закурить сигарету.
– Знаешь, я поняла, чего не хватает Бетт Дейвис, – сказала она.
Я не хотела больше слышать о Бетт Дейвис.
– Чего?
– Она движется не так. У нее движения стандартные. Если ты видишь тень Одри – если ты вообще видишь, как движется силуэт, – ты сразу можешь сказать, что это она. А с Бетт не так. Она когда двигается, так очень многие могут.
Она энергично выдохнула и протянула сигарету мне. Дым не стал принимать какие-то волшебные формы – по крайней мере, насколько я могла рассмотреть. Просто клубы.
– А целоваться? – вдруг бухнула я.
– В смысле, как они целуются?
– Нет. – Я глубоко затянулась. – Я хотела спросить: девушкам-ортодоксам с другими девушками целоваться можно? Не запрещено?
– Вполне, – ответила она. – В смысле, я со своими подругами в щечку целуюсь. И с Аялой, и с матерью. Так что вполне можно.
– Нет, я про губы. Если девушки целуют друг друга в губы, это можно?
У нее по лицу пробежала тень, и вид стал испуганным.
– Я не знаю, – сказала она.
– Интересно, – произнесла я, докуривая сигарету. – Интересно.
Бросила сигарету на асфальт и растоптала. А потом, без единого даже звука положила руки на плечи Мириам и притянула ее к себе. Она глубоко дышала, глаза у нее расширились, но она не отодвинулась.
Я ее взяла ладонью за затылок и придвинула к себе ее лицо. Поцеловала нежно, сперва верхнюю губу, потом нижнюю. Не стала касаться ее влагой собственных губ, только мягкой наружной поверхностью. Так много я чувствовала в каждой ее губе, что могла бы обитать здесь вечно, снова и снова проходя эту припухлость, этот лук купидона.
Она отодвинулась. Я открыла глаза, но у нее они оставались закрытыми. И тут она поцеловала меня, и меня потрясло, что инициатива принадлежала ей.
Я раздвинула ее губы языком и почувствовала, как она содрогнулась всем телом. Теперь все было ясно. Мы жадно впились друг в друга, раскрыв рты и прижимаясь изо всей силы. И это уже никак нельзя было бы принять ни за какой поцелуй между подругами.
Я хотела отыметь ее прямо тут, не расцепляя губ и языков. Хотела испытать все ее последние содрогания, и она, будто это почувствовав, отодвинулась снова. На этот раз не придвинувшись обратно.
– Нет, – сказала она. – Нам не разрешается целоваться с девушками. Во всяком случае, так.
Она отступила на шаг, достала новую сигарету и закурила. Мы обе молчали.
– Прости, – сказала я.
Она мотнула головой, будто говоря: «Нет-нет, это моя вина», – и помахала рукой в воздухе, вроде как отмахиваясь от извинений, и сигарета нарисовала несколько дымных петель.
Я хотела спросить: но тебе понравилось?
Дрожь ее тела мне сказала об этом уверенно.
И еще я хотела спросить: «Если бы ты не была ортодоксальной, тебе бы хотелось целовать меня еще? О Мириам, может быть, этого уже достаточно – того, что тебе захотелось. Я не знала, хочешь ты меня или нет, и оказалось, что да!»
Но я не сказала ни слова. И без того уже слишком много сказала и сделала. Переступила черту – и не одну. И вид у Мириам был огорченный.
– Мне пора домой, – сказала она. – Уже поздно.
– Окей, – ответила я. – Ты где припарковалась? Давай до машины тебя доведу?
– Не надо, – ответила она вдруг и громко. – Все нормально. И тебе тоже домой пора. Пока, Рэйчел.
– Пока.
И я осталась стоять, а она повернулась и пошла прочь. Глава сорок седьмая 
  
По дороге на работу я сделала крюк и заехала в «Бед баз энд бейонд», чтобы взвеситься на их весах и получить точную оценку того, что со мной происходит – по крайней мере, в цифрах.
В отделе принадлежностей для ванной я выбрала три пары весов – две цифровые и одну аналоговую – и расставила их на полу. Для точности сняла обувь. Какой-то лысый с тележкой, где лежали вантуз и вешалка для футболок, кашлянул и попытался меня объехать. Я полыхнула на него взглядом – «чего надо?» – он попятился и свернул в соседний пролет. Тогда я сделала глубокий вдох и встала на первые весы, хромированные, изящные, из цифровых.