Вскормленная

– Урррм! – промычала я, запихивая выпечку в рот, ощущая себя беспривязной и первобытной.
Схватила капкейк, ткнулась в него лицом, как в подушку. И тут на меня нахлынула волной тошнота.
И захотелось, чтобы вот на один день у меня в животе не кончалось бы место. Чтобы сохранить память этого дня, укрыв ее в снежном шаре глазури. Потом, когда вернусь к своей нормальной жизни с подсчетом калорий, можно будет в любой момент вспомнить этот разгул и ощутить его величие.
  
Я решила, что нужно перебить эту сладость чем-то пикантным. Разложив недоеденные печенья и торты по пакетам, я засунула их под пассажирское сиденье.
– До скорого, – сказала я всей моей выпечке, облизав пальцы в последний раз.
Я зашла в «Доктор Буррито». Я видела, как тут люди едят буррито, совершенно не задумываясь, и не могла понять, как это – так спокойно есть то, от чего так жиреют? Сами буррито всегда выглядели восхитительно – как теплые детки, крепко спеленатые одеяльцами. Мне хотелось взять буррито и приложить к щеке или положить на плечо и укачивать.
Заказала я буррито с курицей verde: полоски курятины, мягкие и сочные, разваренные в зеленом соусе с гуакамоле, сметаной, сыром, испанским рисом и черной фасолью. Я еще не была физически готова съесть своего младенца, поэтому решила унести его с собой.
– Ах ты мой симпатичный сверточек фасоли с сыром! Какой же ты милый!
За два квартала до офиса меня поманила из окна сырная пицца.
«Рэйчел, – сказала она мне. – Мы должны быть вместе».
Я вошла и съела здоровенный кусок за столиком у окна. Пусть другие покупатели видят, что я делаю. Я – женщина, которая ест пиццу, но как-то при этом остается стройной. Я – поразительное создание, я – чудо. Соус был чудесный, корочка хрустящей. Но стало трудно глотать. Я была как переполненная свалка. Все, что я поглотила – йогурт, выпечка, пицца, – громоздилось одно на другое, пробиваясь наверх, к глотке.
Вспомнились древние римляне – как они, говорят, доводили себя до рвоты, чтобы освободить место для дальнейшего пира. Я много раз пыталась так очиститься, особенно в молодости, когда позволяла себе излишества, но никогда не получалось. Засовывала пальцы в горло и добивалась слез, слюны, слизи, красного лица, ощущения, что сейчас голова в унитаз свалится. В конце концов, кашлянув несколько раз в воду, может быть, отрыгнув влажно, я сдавалась – внутренности отказывались повиноваться. Уж если пища прошла пищевод, организм ее считал своей добычей и отдавать отказывался.
Со слабительными получалось лучше. Я их принимала перед сном на ночь – те, что с шоколадным вкусом. Память о какао разливалась по языку, и я легко засыпала. А потом, утром, задница будила меня сигналом тревоги. Еще не проснувшись, я бежала в туалет и просыпалась лишь сидя на унитазе, извергая потоки огня. Весь день потом я не годилась к строевой, прыгала с унитаза на унитаз, как всполошившаяся жаба. Слабительные отнимали кучу времени, как вторая работа, и никогда эти усилия себя не оправдывали. Я теряла полфунта веса в виде воды лишь для того, чтобы на следующий день набрать. В конце концов я эти игры с очисткой прекратила – возвращалась к ней только изредка, приемом мочегонных таблеток или одиноким незаметным суппозиторием.
Сейчас меня тошнило. Я выбросила бумажную тарелку и собрала свой буррито. Но не вернулась на работу, а обнаружила, что стою в кондитерском магазине «Яммиз».
Я здесь была однажды и разрешила себе конфет ровно на 180 калорий. А сейчас нырнула внутрь без подсчета: желейные конфеты, карамель в шоколаде «Херши», сладкая кукуруза, десерты laissez-faire! Я бешено любила шоколадные яйца, с ума сходила по мармеладным вишням.
Потом я наклонилась над контейнером с белыми и лиловыми кружочками, мучнистыми, размером с пятицентовик. Эти кружочки появлялись в одном фильме про мальчика, умирающего от тяжелой болезни. Забыла уже, какая это была болезнь, но ясно помню, как мать таскала их в больницу, пытаясь ему скормить.
– Принесла твои любимые конфеточки, – говорила она. Это от меланхолии она пустилась в уменьшительные?
В детстве я видела кучу несмертельных болезней у моих подруг, и видела, как их матери лечили сластями. Я молилась, чтобы от них заразиться тонзиллитом (мороженое), расстройством желудка (имбирное пиво), ветрянкой (ванны из овса), гриппом (куриный бульон с лапшой), воспалением миндалин (леденцы на палочке), зубной болью (фруктовый лед), просто простудой (опять же куриный бульон), острым фарингитом (чистый мед). Но проклятое здоровье не позволяло.
Я изображала в туалете рвотные звуки, дула в бумагу, захлебываясь несуществующей слизью, пережимая себе горло.
– Мед, – говорила я маме. – Мне нужен натуральный мед.
– Не так уж ты больна, – отвечала мама. – А от меда толстеют.
Я как будто всю жизнь провела, сперва стараясь добыть меду, а потом – избегать его. Интересно, как бы сложилась моя жизнь, если бы не определялась этим. Свобода казалась огромной, чудовищной.
Пакет с конфетами и буррито я принесла в офис и положила в ящик стола. Потом задержалась возле стола Аны узнать, заметил ли кто-нибудь, что меня нет.
– Вряд ли, – ответила она. – Офер на каком-то совещании, насчет «добавки в сценарий нетрадиционности».
– Офер – гей?
– Нет, он выступает «с точки зрения союзников».
– Во как.
– Ну, не то чтобы его кто-нибудь хотел в союзники.
Я засмеялась, чувствуя в животе тяжесть еды. Странно было так измениться и при этом знать, что Ана никакой разницы не видит. Подождав, чтобы она отвлеклась на телефонный звонок, я пошла в кухню разогреть буррито в микроволновке. Не хотела, чтобы видели, как я вроде офисного планктона туда лезу провонять все помещение.
Разогрев буррито, я положила его себе на стол и добавила к нему несколько видов сальсы. Кактусы, защищающие меня от взглядов Эндрю-любителя-НОР, стояли на страже, но это было неважно. Я была так апатична и так поглощена мыслями о буррито, все еще сытая остатками своего пира, что могла попросту отламывать кусочки и макать их в сальсу, как нормальный человек. И пусть запомнят меня как воплощение раскованности. Да, я играла спектакль одного актера – о женщине, которая может просто взять и съесть буррито или просто от него отказаться, подумаешь, большое дело, вот просто положить буррито лежать у себя на столе, никакой тебе навязчивости состояния, и страха нет, женщина с нормальным отношением к еде, для которой еда – всего лишь одна из граней богатейшей жизни, а буррито – так, реквизит, пустяк, не заслуживающий серьезного отношения, второй план, да даже третий.
С буррито и конфетками день бежал куда как быстрее. Я представила себе, насколько приятнее была бы моя жизнь на работе, если бы каждый день так. Жизнь далеко не так тускла, когда смотришь на нее поверх ствола буррито. И есть люди, которые всегда так живут?
Дома я продолжала есть весь вечер: сыр «Изи чиз» в банке, «СпагеттиО», половина большого пакета «Кул ранч доритос» – все купленное в «Севен-илевен» – плюс остаток от конфет и выпечки и большой контейнер тайской лапши. Я ела, ела и ела, пока часы не пробили полночь, а потом все оставшееся выбросила. Вытащила мешок с мусором к ящику на улице и все это туда бросила.
А потом легла, ощущая себя дирижаблем, китом, но идеально проведшим день: сытая и спокойная, как будто очень хорошо натрахалась. И осталось только никотиновую жвачку в рот закинуть.
Я улыбнулась, заложила жвачку между зубами и щекой и мягко уплыла в сон.
  
Глава восемнадцатая 
   
Проснулась я по будильнику в диком ужасе. Что точно вчера было, я не помнила, но знала, что было плохо. Сопоставляя вместе, что съела, я ощущала вкус поглощенного едкими, кислотными кусочками всплывающей непереваренной еды. След сальсы, одинокая макаронина из «спагеттиО». Живот болел снизу доверху, будто хотел выдавить здоровенную какашку, свернувшуюся внутри узлами и петлями, никак не кончающуюся. Но хуже всего была боль в середине, где ощущалась странная пустота, несмотря на всю неподдающуюся учету сожранную еду. Я растянула желудок, сделала его слишком просторным. И было ощущение, будто нужно еще поесть, вернуться к тому, что мне сделало больно, и сгладить все, что я сделала.