Последняя песнь бабочки
При наружном осмотре на теле ювелирных украшений не оказалось. Однако на безымянном пальце левой руки и на среднем пальце правой заметны светлые полоски кожи, а также характерные вдавленности, указывающие на долгое ношение двух колец, снятых незадолго до осмотра. Мочки ушей целы, но слегка растянуты, с проколами, свидетельствующими о недавнем наличии серёг.
На шее покойной имеется шёлковый чулок, туго обмотанный и завязанный простым узлом. При внимательном осмотре под чулком, в области гортани, отчётливо видны две параллельные борозды: одна, более тонкая и глубокая, свидетельствует о сильном сдавливании; другая, более широкая и поверхностная, соответствует давлению самого узла чулка. Обе борозды ориентированы горизонтально.
Рядом с телом лежит распахнутая дамская сумочка-ридикюль из тёмного бархата. В ней находятся серебряная пудреница, флакон с духами «Jicky» и баночка с помадой. Однако денежные средства или кошелёк внутри отсутствуют».
Протокол завершался стандартными пунктами: «Осмотр тела проведён доктором Гереном, установившим удушение; метрическая фотофиксация по методу Бертильона». И, наконец, предварительные выводы следствия: «Убийство с целью ограбления. Совокупность фактов – отсутствие денег, а также ювелирных изделий при признаках их ношения – указывает на корыстный мотив. Причиной смерти является асфиксия, совершённая при помощи скрученного чулка из лионского шёлка».
В этот момент дверь отворилась, и молодой полицейский внёс две чашки дымящегося кофе. Бертран, шумно отхлебнув горячий напиток, вдруг хлопнул себя по лбу.
– Совсем вылетело из головы! – воскликнул он. – В номере погибшей баронессы на столе остался занятный натюрморт: букетик фиалок, коробка швейцарских сладостей и открытка.
Инспектор подошёл к шкафу, порылся на полке и поместил перед Ардашевым плотную карточку. На лицевой стороне красовалась репродукция картины Огюста Ренуара – две прелестные барышни за фортепиано.
– Изящная вещица, ручная работа. Ренуар сейчас в большом почёте, – со знанием дела отметил сыщик. – Но беда в другом. Текст на обороте написан по-немецки, а я в этом языке не силён. Олухи из префектуры всё собираются отнести её переводчику, да руки не доходят. Не взглянете? Вы ведь, кажется, полиглот?
– Извольте, – улыбнулся Ардашев.
Клим перевернул послание. Почерк оказался размашистым, с сильным нажимом. Дипломат пробежал глазами по строкам и перевёл вслух:
– «Моя несравненная богиня! Я совершенно опьянён вами. Считаю часы до нашего тайного рандеву, дабы вновь иметь счастье покрыть поцелуями ваши прекрасные глаза. Навеки пленённый вами, Г.».
Бертран усмехнулся в густые моржовые усы.
– «Покрыть поцелуями»… Каков пыл! Да, эту австрийку мужчины явно любили. И кому, скажите на милость, пришло в голову лишать её жизни при таких-то горячих поклонниках? – Он снова подошёл к шкафу и извлёк оттуда изящную бонбоньерку, перевязанную золотистой лентой. – Кстати, о поклонниках. Трюфели тоже от него. Дорогущие, с пралине! Дознанию они без надобности, а пропадать такому добру – грех. Составите компанию?
Не дожидаясь ответа, инспектор сорвал ленту, поднял крышку и, зажмурившись от предвкушения, подцепил пухлыми пальцами самую большую шоколадную конфету. Он уже почти донёс сладость до рта, как вдруг Ардашев воскликнул:
– Стойте, инспектор! Ни в коем случае!
Бертран вздрогнул. Угощение замерло в дюйме от его усов. Сыщик посмотрел на Ардашева с таким искренним испугом, будто из шоколада на него пялилась живая оса.
– В чём дело? – пробормотал он, не опуская руки.
– А что, если они отравлены?
Сыщик нервно рассмеялся, но десерт всё же медленно опустил обратно в картонку.
– Что за чушь? Кому и зачем понадобилось травить её шоколадом?
– Тому же, кому понадобилось затягивать на её шее лионский шёлк, – спокойно парировал дипломат. – Душегуб мог прислать сладости раньше, надеясь на тихую кончину от яда. А когда план не сработал или баронесса просто не стала их есть, ему пришлось действовать наверняка в сквере Карно. Настоятельно советую сделать химический анализ этих лакомств на предмет наличия в них ядов. Поверьте, смерть от мышьяка или стрихнина – не лучшее завершение вашей блестящей командировки на Лазурный Берег.
Бертран громко сглотнул, бросив на бонбоньерку полный подозрения взгляд, словно та могла наброситься на него со стола.
– Дьявол… А ведь вы умеете испортить аппетит, – проворчал он, вытирая пальцы носовым платком.
Инспектор подошёл к двери, распахнул её и рявкнул в коридор:
– Буайе! Ко мне, живо!
В кабинет вбежал запыхавшийся помощник.
– Возьми эту упаковку. – Бертран брезгливо сдвинул её на край стола, стараясь не касаться шоколада. – И немедленно тащи в лабораторию. Пусть химики разложат эти трюфели на молекулы и проверят на яды. И чтобы ни крошки не съели по дороге! Исполнять!
Помощник схватил коробку и умчался. Инспектор тяжело выдохнул, упал на стул и закурил новую сигарету.
– Так, на чём мы остановились? – спросил он, пытаясь вернуть невозмутимый вид.
Ардашев отложил протокол и принялся пристально рассматривать приложенные снимки. Изучив их, он поднял глаза на инспектора и спросил:
– Тело ещё в Ницце?
– Нет, отправили в Вену родственникам в свинцовом гробу два дня назад. Австрийское консульство взяло на себя все расходы.
– Послушайте, инспектор. А вы заметили огромную бабочку справа на спинке скамьи рядом с трупом?
– Бабочку? – удивлённо приподнял бровь полицейский. – Дайте глянуть?.. Ну да, сидит какое-то насекомое. А что?
– Странно, что она не вспорхнула, когда снимали. Зажгли магний, а она не испугалась огня. А ведь эти робкие создания мгновенно взлетают.
– Я не думаю, что стоит обращать внимание на подобные пустяки: бабочки, стрекозы, комары… Простите, но мне надо бежать к префекту, – проговорил Бертран извиняющимся тоном.
– Прошу прощения, что задержал вас. Но скажите, где я могу вас найти в случае необходимости?
– Рю де Лепант, семнадцать. Служебная квартира. Но лучше телефонируйте в комиссариат, здесь меня легче застать. Просто попросите соединить со мной.
– Отлично. Спасибо вам. Теперь у меня есть прекрасная завязка для романа.
– До встречи!
– До встречи, инспектор!
Закончив разговор, Клим покинул полицейское царство. Оказавшись на улице, он достал из жилетного кармашка серебряные часы «Qte Сальтеръ». До ужина, подаваемого согласно правилам отеля с семи до девяти вечера, оставалось ещё достаточно времени, чтобы совершить небольшую прогулку до гостиницы, вдыхая солёный воздух.
Солнце уже подходило к горизонту, но город ещё не погрузился в полную темноту. Высокие пальмы вдоль набережной замерли, их силуэты чётко вырисовывались на фоне угасающего неба. Ницца казалась городом-картиной, где каждая деталь передавала безмятежность и красоту. Клим шёл неторопливо, наслаждаясь променадом. Мысли о баронессе фон Штайнер уступали место созерцанию средиземноморских красот.
Добравшись до отеля, он поднялся в номер, привёл себя в порядок и спустился в ресторанную залу, наполовину занятую постояльцами. Мягкий свет газовых рожков отражался в хрустале и полированном дереве. Ардашев окинул взглядом столики и тут же заметил Ленцев. Они стояли чуть поодаль, раздумывая, куда бы сесть. Он направился к ним.
– Добрый вечер, Альберт Карлович и Вероника Альбертовна, – приветствовал Клим новых знакомых.
Профессор обернулся, и его лицо озарила приветливая улыбка.
– А, Клим Пантелеевич! Какая чудесная встреча! – воскликнул он. – Мы как раз прикидывали, где бы расположиться. Не составите нам компанию? Трапезничать в одиночестве на чужбине, право, тоскливо.
– С превеликим удовольствием, – согласился Ардашев. – Мне и самому не хотелось бы проводить сей отрезок дня в одиночестве.
Они выбрали столик у большого окна. Через стекло был виден багровый закат, догорающий на горизонте, точно прощальный поклон уходящего дня. Море прежде лазурное приобрело таинственный свинцовый оттенок, а по небу протянулись длинные сиреневые полосы.