Ухожу на задание…
После революции формирования Гульбеддина послужили основой для создания первых моджахединских отрядов, а сам Гульбеддин из бандита превратился в руководителя «Исламской партии Афганистана», и повстанческого генерала. Поскольку он начинал борьбу не на пустом месте, а имея оружие, базы и кадры, поскольку пользовался доверием и кредитом американцев, то и преуспел больше других лидеров. Его отряды безжалостно уничтожали всех, кто поддерживал новую власть, жгли и взрывали клубы и школы. Убивали учителей и даже мулл, которые признали революцию. Если встречались в кишлаках люди с отрезанными носами или ушами — значит, побывали в руках гульбеддиновцев. Если зверски зарезана ночью женщина с детьми — значит, гульбеддиновцы отомстили тому, кто ушел в народную армию. Сгорел кишлак, дехкане которого вступили в кооператив, — опять же попятно, чьих рук дело.
Абдул Махмат не одобрял чрезмерной жестокости моджахединов, потому что видел: в конечном счете жестокость оборачивается против них самих, вызывает у людей не страх, а только ненависть к ним, осложняет и, может быть, обрекает на провал борьбу за основную цель, за возвращение привилегий, которыми издавна обладали избранные аллахом семьи.
7
Ровные шеренги вытянулись вдоль плаца, против здания штаба. На правом фланге — разведчики. Дальше — водители: все в сапогах, в касках, в рабочих, защитного цвета бушлатах, перехваченных широкими ремнями. Медсестры Павлина Павленко и Антонина Рамникова могли бы в строй не становиться, им были определены места в машинах, но Павленко решительно заявила лейтенанту Тургину-Заярному: «А мы чем хуже? Мы вместе со всеми!» Тот вежливо ответил: «Пожалуйста» — и сам отвел их на левый фланг, замыкающими.
Голос подполковника Астафурова громко звучал над плацем. Говорил Астафуров с крыльца штаба, кряжистая фигура его видна была всем.
— В этот раз, воинам-автомобилистам, доверена особая задача. Знаю, некоторые думают: что за важность, рис везем. Мы и людей доставляли, и боеприпасы, а тут — зерно… Однако хочу, товарищи, чтобы все прониклись чувством ответственности. Этот рис — для десятков тысяч мирных жителей, их будущее. И чтобы это самое будущее обеспечить, нам предстоит трудная дорога, надо преодолеть два перевала. И я уверен: никакие сложности, никакие происки врагов не помешают нам с честью выполнить наш интернациональный долг. Не существует преград, которые способны остановить нас, советских воинов!
Обычным, но всегда волнующим был сложившийся в гарнизоне ритуал отправки людей в дальний рейс. Особенно для новичков, для молодых бойцов. Кто знает, сколько суток проведут они в пути, что случится за это время, кто и когда возвратится в военный городок…
Встал рядом с подполковником ефрейтор Иван Сказычев. Произнес решительно:
— От имени всех наших водителей, от имени комсомольцев заверяю командование: приказ будет выполнен, мы приложим все старание и умение!..
В утренней тишине торжественно зазвучал Гимн Советского Союза. Напряглись, застыли воины: по-особому остро и волнующе воспринималась эта мелодия вдали от Родины, перед дальней дорогой.
Подполковник Астафуров еще раз окинул взглядом весь строй от старшего лейтенанта Вострецова на одном и до девушек-медсестер на другом фланге. Помедлил несколько секунд и отрубил резко, словно перешагнул невидимый рубеж:
— По машинам!
Все, что было до этой команды, сразу отступило, отодвинулось. Для каждого солдата и офицера начался новый, совершенно необычный, чреватый любыми неожиданностями отрезок жизни. Даже то, что казалось Павлине давно знакомым, представлялось сейчас иначе. В грузовиках она не ездила, что ли? А теперь словно другими глазами осмотрела просторную, светлую кабину, приборный щиток. Чистота — ни пылинки. За сиденьем аккуратно уложены постельные принадлежности: матрац, одеяло, подушка, простыни. Надолго, основательно готовились в путь водители. Невольно дрогнуло сердце, когда Ваня Сказычев привычным движением проверил крепление автомата в кронштейне, ощупал левой рукой мешочек с гранатами.
В кузовах автомашин, где меньше было мешков с рисом, громко переговаривались солдаты. Они устраивались перед дальней дорогой неспешно, основательно, расстилая плащ-палатки, удобнее укладывая свое оружие и снаряжение.
Ефрейтор Сказычев весело подмигнул Павлине:
— Девушка, не робей! На войне только первые двадцать лет страшно.
— А я и не робею, с чего ты взял?
— Из собственного богатого опыта.
— Ну да, ты ведь уже двадцать первый год в боях и походах.
— А ты очень понимающий собеседник. — улыбнулся Сказычев. — Знаешь, как скучно одному в кабине день за днем? А с такой раскрасавицей только бы ездить!
— Иван! — нахмурилась Павлина.
— Все, Пава! Это последний комплимент. Впереди совместная служба и чистая братская дружба.
Павлина была довольна, что попала не к кому-нибудь, а именно к Сказычеву, которого давно и хорошо знала. Они прибыли в гарнизон почти в одно время. Доводилось встречаться по комсомольским делам, в самодеятельности. Надежный парень. Не беспокоилась Пава и за подружку свою Тоню, которая находилась в следовавшей за ними машине. Вместе с ефрейтором Борисом Башниным, водителем не менее опытным, чем Иван. Вот только добродушия такого, открытости и общительности такой, как у Сказычева, не было у Башнина. Но уж это, как говорится, индивидуальные особенности.
Миновав ворота военного городка, боевые машины и грузовики сворачивали вправо, выезжая на широкую магистраль. Иван вел автомобиль со спокойной уверенностью, плавно вписывая большой грузовик в крутые повороты дороги. Даже рисовался малость перед пассажиркой своим мастерством, но Павлина не замечала его стараний. Смотрела с нескрываемым любопытством, подавшись вперед. Приходилось ей бывать в афганском городе, летала на вертолете в дальние гарнизоны, повидала много интересного, а на такой вот широкой, шумной, с яркими машинами магистрали оказалась впервые.
Грузовики у афганцев высокобортные, черные. На кузовах автобусов — пропыленные хвосты, лисьи и беличьи, разноцветные ленты и тряпочки. Частные машины расписаны кому как вздумалось. Один хозяин нарисовал на борту досточтимых паломников в белых тюрбанах, другой — полуголых женщин на фоне синих волн. Почти у всех машин сзади и спереди болтались цепочки, шнурки с кисточками. У кого попроще, у кого сверкающие серебром или позолотой.
— Злых духов висюльками ублажают, чтобы пассажиров сберечь, — усмехнулся Сказычев. — Лучше лихачили бы поменьше на своих барабухайках.
— А что это такое — барабухайки? — спросила Пава. — Слово-то я слышала.
— Как тебе объяснить, — хмыкнул Сказычев. — Ну, афганские грузовики с наращенными бортами, с навесом над кабиной, чтобы кузов больше вмещал. А вообще-то мы, водители, любую раскрашенную, перестроенную машину барабухайкой зовем. Раздрызганные они здесь, в горах, на плохих дорогах побитые, но ходят. На честном слове. Видишь, сколько драндулетов допотопных! Почти весь автопарк надо менять!
— Вижу, — сказала Павлина, не сводя глаз с дороги.
В отличие от Сказычева, ее интересовали не столько машины, сколько люди. Шли дехкане в просторных рубахах, широких штанах или в халатах. Семенили женщины, у многих из них лица были закрыты чадрой. Пешеходов обгоняли юркие моторикши. Особенно умиляли Павлину остроухие ослики, тянувшие тележки. И все это гудело, кричало, спешило без всякого видимого порядка.
Нескончаемо, один за другим, тянулись пригородные кишлаки, утопавшие в желтеющей листве деревьев: сквозь листву виднелись красные, оранжевые, желтые плоды. Ребятишки-продавцы протягивали с обочины фрукты и сигареты. Распахнуты были широкие двери многочисленных дуканов, прямо на улице перед ними жарился шашлык — ароматный запах его доносило в кабину. Здесь текла мирная жизнь, о войне напоминали только посты афганской армии да вооруженные патрули партактивистов. Но чем больше увеличивалось расстояние между кишлаками, тем чаще встречались замаскированные на возвышенностях, врытые в землю бронированные машины, окольцованные траншеями.