Притяжение противоположностей

— Хорошо, — она вздернула подбородок, — никогда не было лучше.
Он неожиданно взял ее руку, и ее пальцы сразу стали влажными.
— Меня всегда поражала сила в столь хрупких руках. Качаешь руки?
— Да.
Пальцы его спустились к внутренней ложбинке локтя. Ему было приятно чувствовать бешеный ритм ее пульса, приятно, но с примесью горечи.
— Итак, — пробормотал он, — леди Уикертон снова покорит грацией зрителей.
  
— Миссис Вольф, — поправила Эшер. — Я вернула девичью фамилию.
Он остановил взгляд на ее руке, где не было кольца.
— Когда произошел окончательный развод?
— Три месяца назад.
— Жаль. — Его глаза потемнели от гнева. — Титул тебе очень шел. Мне казалось, ты прекрасно впишешься в роль хозяйки английского поместья. С дворецким, слугами и картинной галереей с портретами предков. — Он внимательно вглядывался в ее лицо, как будто искал подтверждение своим словам. — Ты рождена для этого.
— Тебя ждут репортеры. — Она сделала попытку его обойти, но он сжал ее пальцы.
— Почему, Эшер?
Он не сдержался, хотя и поклялся себе, что если встретит ее когда-нибудь, то не задаст этого вопроса. Но его гордость смыло волной эмоций, и вопрос вырвался, больно ранив обоих:
— Почему ты оставила меня таким образом? Почему сбежала и вышла замуж за этого проклятого англичанина, этого фата, не сказав мне ни слова?
Она не поморщилась, хотя ей было больно от его хватки, даже не сделала попытки вырваться.
— Это мое личное дело.
— Твое дело? — Она не успела ответить, как вдруг он схватил ее крепко за обе руки. — Твое дело? Мы были вместе уже несколько месяцев, как всегда, ты была ночью в моей постели, и вдруг новость — ты от меня сбежала с каким-то английским лордом! — Он с силой тряхнул ее, его благоразумие улетучивалось с каждой секундой. — Я узнал все от своей сестры. Ты даже не удостоила меня объяснением. У тебя не хватило совести объяснить мне все лично.
— Совести? — Она отпрянула от него, насколько это было возможно. — Я не стану обсуждать с тобой вопросы совести, Тай. — И замолчала, боясь, что у нее вырвутся слова, которые она поклялась себе не произносить. — Я сделала свой выбор, — отчеканила она, — и не тебе меня судить!
— Но мы были любовниками, — напомнил он сдавленно, — мы жили вместе почти полгода.
— Я была не первой, очутившейся в твоей постели.
— Ты прекрасно об этом знала с самого начала.
— Да, знала. — Она с трудом удерживалась от желания ударить его от бессильной ярости, которая росла в ней. — Я тогда сделала свой выбор. Как и еще один позже. А теперь позволь мне уйти.
Самообладание Эшер всегда восхищало и бесило Тая. Он знал ее лучше, чем кто-либо, даже ее отец, — и, уж конечно, лучше, чем ее бывший муж. У нее внутри могло все трястись от волнения, но внешне она оставалась невозмутимой и холодной. Ему захотелось трясти ее до тех пор, пока с нее не слетит напускное безразличие. Но еще больше, о, гораздо больше ему хотелось снова почувствовать ее вкус, смыть три года разлуки одним длинным и жадным поцелуем. В нем кипели желание и злость. Он понимал, что, если поддастся им, ему уже не остановиться. Рана еще кровоточила.
— Мы еще не закончили, Эшер. — Он ослабил хватку. — Ты в долгу передо мной.
— Нет. — Она яростно стряхнула его руки, освобождаясь. — Нет. Я ничего тебе не должна.
— Три года, — сказал он и дерзко, с вызовом улыбнулся, — ты должна мне три года. И видит бог, ты мне заплатишь.
Он отступил от двери, открыл ее, посторонился, и Эшер пришлось выйти первой, чтобы встретиться лицом к лицу с толпой репортеров, нетерпеливо поджидавших их в коридоре.
— Эшер, что ты чувствуешь, вернувшись в Штаты?
— Приятно очутиться дома.
— Ходят слухи, что ты собираешься вернуться в большой спорт?
— Я возвращаюсь в профессиональный теннис. Начну с европейского турнира в Риме.
Посыпались новые вопросы. Она отвечала. Глаза слепили вспышки, все камеры были направлены ей в лицо. Пресса всегда ее пугала. Эшер помнила слова отца: «Никогда не говори больше, чем это необходимо. Не давай им увидеть, понять, что ты чувствуешь. Иначе они тебя проглотят».
Хотя внутри у нее все кипело, она приветливо отвечала на вопросы, и голос ее был спокоен и уверен. Только нервно переплетенные пальцы говорили о внутреннем напряжении, а взгляд невольно искал пути к освобождению. Хотелось убежать, но приходилось терпеть. Тай прислонился к стене с безразличным видом и не делал попытки ей помочь.
— Эшер, твой отец тоже будет в Риме?
— Скорее всего. — Небрежный тон скрыл боль и печаль, глубоко запрятанные в душе от посторонних глаз.
— Ты развелась с лордом Уикертоном, поэтому снова вернулась в профессиональный спорт?
— Мой развод не имеет никакого отношения к профессии.
Это было полуправдой. Эшер была возмущена бесцеремонностью репортеров, но умело скрывала свои чувства и держалась стойко.
— Но тебя беспокоит, что придется скрестить ракетки с таким юным дарованием, как Кингстон? Или старыми соперницами, например Мартинелли?
— С нетерпением жду этого момента.
Страх, сомнения — все осталось внутри. Они ничего не заметили.
— Вы снова встречаетесь со Старбаком?
Эти люди все-таки вывели ее из себя. Она сделала паузу, чтобы гнев не вырвался наружу.
— Старбак — игрок-одиночка, — прозвучал лаконичный ответ.
— Вам, ребята, надо держать глаза открытыми, стоит понаблюдать за нами. — Тай наконец пришел ей на помощь, с обычной самоуверенностью обняв за плечи. — Никто не знает, что может произойти. Верно, Эшер?
Она ответила ледяной улыбкой.
— Ты всегда был более непредсказуемым, чем я, не так ли, Тай?
Он ответил улыбкой на улыбку.
— Вот как? — И, наклонившись, легко коснулся губами ее губ. — Вспышки фотокамер с яростной силой обрушились на них, репортеры были в восторге. Он увидел близко ее глаза, полные немой ярости, выпрямился и весело сказал: — У Лица и у меня есть планы.
— В Риме? — хохотнул репортер.
Тай усмехнулся и привлек к себе Эшер.
— Именно там мы и начнем выполнять их.
  
Глава 2
 
Рим. Колизей. Фонтан Треви. Ватикан. Древняя история, полная трагедий и триумфов. Гладиаторы и бои на арене. На Форо Италико горячее итальянское солнце обрушивалось на современных гладиаторов, как было и во времена Империи. Игра на этой арене была настоящим театральным представлением. Солнце заливало знойными палящими лучами огромное пространство. Теннисный корт ограждали роскошные зонтичные сосны и массивные статуи. За стадионом вздымались обрамленные лесом холмы над Тибром. На трибунах десять тысяч зрителей пели, свистели и кричали. Итальянские поклонники тенниса — темпераментные, полные горячего энтузиазма и патриотизма. Эшер всегда помнила это.
Как не забывала и то, что Форо Италико стал свидетелем двух самых больших событий в ее жизни. Ее всепоглощающей любви к теннису и такой же любви к Старбаку.
Ей было семь лет, когда она впервые увидела, как ее отец выиграл итальянский чемпионат на знаменитом Камро Сентрал. Разумеется, она видела его игру и раньше. Одно из самых ранних воспоминаний — высокий загорелый отец носится по корту в ослепительно-белой форме. Джим Вольф был чемпионом еще до рождения Эшер и еще долго им оставался.
Ее первые уроки начались, когда ей было всего три года. Своей маленькой ракеткой она отбивала мячик, играя с самыми знаменитыми игроками мирового тенниса из поколения отца. Она была такая умилительная, такая хорошенькая и ловкая, что стала всеобщей любимицей. И пока росла, уже привыкла видеть себя в журналах, на снимках со знаменитыми чемпионами, например на коленях у чемпиона Кубка Дэвиса. Теннис и путешествия стали неотъемлемой частью ее детства. Она засыпала на заднем сиденье лимузина и шагала по траве Уимблдона, делала книксен перед главами государств, и однажды ее ущипнул за щечку сам президент. Еще до школы она не раз пересекала Атлантику.