Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (СИ)
Кобелев таким не был, и Дилю не мог не мучить вопрос: в какой момент что-то пошло не так, и почему она не заметила?
В общем, маячившее уже которые сутки “Почему?” вновь вылезло на первый план и явно собиралось стать краеугольным камнем зреющего решения, но его пришлось отложить до лучших времен, ибо следующие дни стали полнейшим сумасшествием.
Не успев поспать и пары часов, Дилю разбудила ни свет— ни заря заявившаяся полиция.
Ох, что ей только не пришлось выплясывать и сочинять, чтобы Гришу оставили в покое и не нарушали его постельный режим.
Разборки с поездками в участок затянулись на несколько часов и продолжились бы наверняка до самого вечера, если бы Диля не подключила младшеньких Кобелевых. Само собой, молва о Гришиных приключениях пошла в семейный чат, и начались бесперебойные звонки то от одних, то от других.
Объяснять все по десятому кругу Диле в какой-то момент надоело, тем более, зная, что родственники наверняка обсудят еще по триста раз ситуацию между собой, она решила сделать себе одолжение, просто-напросто отключив телефон. Ей и без того забот хватало. На последнем издыхании, она поехала ближе к вечеру и навестила Айдара, который, к слову, чувствовал себя в отличие от Кобелева куда бодрее и даже пытался случившееся перевести в шутку, но Диля для себя уже приняла четкое, взвешенное решение.
Если любовь способна многое вынести, то дружба — куда более тонкая, эфемерная вещь, не терпящая фальши, а то, что Айдар все это время маскировал свои чувства, набиваясь в друзья, было для Дили ничем иным, как фальшью, поэтому будущее их отношений виделось ей исключительно в рамках делового партнерства и не больше.
Озвучивать это она, конечно же, не стала. Больница не место для подобных разговоров, но понять, что как раньше уже не будет, все-таки дала.
Безусловно, было горько и тяжело. Столько лет ведь рука об руку…. Но, пожалуй, так будет лучше для всех. Айдар перестанет надеяться, а она — испытывать чувство вины, что всегда преследовало ее, ибо неравноценность их отношений и отдачи, как ни крути, ощущалась. Странно, что она никогда особо об этом не задумывалась, принимала, как само собой разумеющееся. Впрочем, она вообще в суете и рутине мало о чем задумывалась, а теперь не знала, как перестать.
Мысли роились разъяренными пчелами и жалили все новыми и новыми откровениями о себе самой, окружающих людях и просто о жизни, о том, какой она бывает неоднозначной, сложной, похожей на уравнение, правильный ответ на который так никто никогда и не даст.
В этом круговороте размышлений, уходе за Гришей, воспоминаниях о совместных прошедших годах и понимании, что все то хорошее, что было за эти тринадцать лет и есть по своей сути в ее муже, для нее не перечеркивается одной ошибкой, проходит несколько дней.
Грише становится гораздо лучше, и он уже не спит беспробудным сном все двадцать четыре часа с перерывами на прием лекарств, а вот Диля наоборот — вымотавшись, впадает в спячку. В одну из таких она засыпает прямо на диване в гостинной под шум телевизора, а просыпается от умиротворяющей тишины и тепла, что окутывает тело воздушным, пуховым одеялом.
Диля открывает глаза и встречается с пристальным взглядом Гриши, полным нежности и чего-то настолько всеобъемлющего, что внутри все начинает звенеть кристально чистым хрусталем, под которым только что смахнули застарелую пыль обыденности, в которой давно не находилось места столь трепетным моментам, а теперь, будто заново все: родинка под правым глазом, вертикальный залом между бровями или как в косметологии принято называть — “морщина гордеца”, что в случае Кобелева на все сто соответствует действительности. Гриша — гордый до жути, может, поэтому ему так тяжело было признать свою ошибку.
А впрочем, что додумывать? Пусть расскажет сам.
Глава 52. Диля
— Разбудил тебя? — нарушает он их комфортную тишину хриплым шепотом, что очень органично вплетается в освещенную ночником обоюдную задумчивость. Диля качает головой.
— Как себя чувствуешь?
— Лучше. Спасибо, что позаботилась.
— А могла не? — поддевает Диля беззлобно, на что Гриша хмыкает и разводит руками с тяжелым вздохом человека, который сдался на милость победителю, который себя таковым отнюдь не ощущал.
— Не знаю, жизнь моя, ничего уже не знаю…. Ты скажи?
На несколько секунд вновь повисает многозначительная тишина, Диля смотрит в усталые, измученные болезнью и виной глаза, и задает свой главный вопрос:
— Почему?
Гриша, прекрасно поняв, что имеется в виду, коротко усмехается и, покусав нижнюю губу, вновь тяжело вздыхает.
— Думаю, причина настолько тупая и банальная, что тебе станет смешно.
— Ну, ты за прошедший месяц ничего умного и оригинального не сказал, и как видишь, я серьезна, — отзывается Диля иронично, драмой и истерикой она сыта по горло, хотелось бы вразумительного диалога. Гриша, оценив шутку, смеется.
— Знаешь, ты всегда была той женщиной, что спускала меня с небес на Землю.
— Так тебе не хватало восхищения?
— Наоборот — его стало так много вокруг, особенно, в последнее время, что я начал отъезжать от реальности. Все пели мне дифирамбы, лизали зад при каждом удобном случае, лебезили и готовы были на все, что угодно, лишь бы быть рядом, и я….
Кобелев вновь горько ухмыляется и отводит взгляд.
— Я всегда думал, что меня не понесет, как всех этих бедолаг, дорвавшихся до больших денег, что я морально сильнее, на порядок адекватнее, порядочнее, и знаю всему цену. Но оказывается, дойдя до уровня, когда можешь себе позволить на цены не смотреть, в какой-то момент забываешь, что и сколько стоит.
Он морщится, а Диля сглатывает острый ком, вдруг осознавая, что действительно за последний год замашки Кобелева сильно изменились, риторика стала резче, безапелляционней, поведение развязней, Гриша стал нетерпим ко всему, что шло вразрез его желаниям и пониманию вещей. До серьезных скандалов между ними не доходило лишь по той причине, что Диля была слишком погружена в дела расширения сети клиник и, собственно, поэтому многого не замечала. Так, видимо, и упустила первые звоночки.
— Дело вовсе не в том, что ты меня в чем-то не устраивала или наш брак или… по каким там причинам еще шляются? — продолжает Гриша свою исповедь. — Просто, я… забылся, заигрался во вседозволенность, пропитался этим дерьмом, где всякое блядство и непотребство настолько нормализованы и легализованы, что даже не подлежат обсуждению. И это не оправдание, я просто рассказываю, как есть. Весь этот месяц я много думал о нас, о том, как так получилось и вообще, как изменилась наша жизнь, да и мы с тобой, и знаешь… Все, как будто, пошло куда-то не туда. Каждый из нас настолько зациклился на своей работе, на себе и своей жизни, что карьера стала самоцелью. Не знаю, как ты, а я будто потерялся. Все время деньги, схемы, сделки, махинации, откаты, деньги, схемы, сделки, махинации, откаты и так по кругу. Я перестал чувствовать себя человеком. Исключительно хищником, которого все боятся и которому, чтобы не заскучать, надо постоянно чего-то достигать. И мне, конечно же, нравилось это постоянное ощущение победы и власти, оно очень пьянит, в какой-то момент кажется, что ты можешь гнуть под себя весь мир, как тебе хочется. В конце концов, а че такова? Могу себе позволить. Кто мне запретит?
Он кривит губы в ироничной улыбке и качает головой, Диля же неопределенно хмыкает. Пусть ей неприятно осознавать, что причина действительно банальна, но она понимает, о чем Гриша говорит и, наверное, даже признает — их действительно обоих развело в последнее время по разным сторонам, каждый сконцентрировался на своих победах, своем “я”, а семья…. А что ей будет? Ждала раньше, подождет и сейчас. Вот только раньше было ради светлого будущее. Теперь же “светлое будущее” наступило, а просвета так и не случилось, все сузилось исключительно до амбиций каждого.