"Фантастика 2025-29". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

– Она любит серебро и ласточек. – Федор невольно улыбнулся, вспоминая об Айви.
– Серебро и ласточек, – повторил ювелир. – Он тоже так сказал, отказался от золота. Я даже пытался настаивать, потому что, несмотря ни на что, у меня есть совесть и я прекрасно знаю, что все в этом мире имеет свою цену, но он был настойчив. Хорошо! – Соломон Яковлевич захлопнул свой ящик, бережно поставил на стол. – Я выполню ваш заказ, и уверяю вас, это будет самая прекрасная ласточка на свете.
  
– Вы обещали рассказать про металл, – напомнил Федор.
– Ах да! – Ювелир мелко затряс головой. – И расскажу. Если бы я верил в существование философского камня, я бы сказал, что это он и есть. Малая толика его, добавленная в серебро ли, золото ли, многократно улучшает свойства этого металла. Я не знаю, как это объяснить, чтобы вы поняли и не сочли меня умалишенным.
– Не сочту, – пообещал Федор, – расскажите.
– Я способный ремесленник, – сказал Соломон Яковлевич с непонятной тоской в голосе. – И отец мой был ремесленником, но, когда я работаю с металлом, которого коснулась – хотя бы коснулась! – Кровь полоза, получаются не симпатичные поделки, а настоящие шедевры. Я не знаю, как такое возможно, но так оно и есть. Даже камни в этом обрамлении играют совершенно по-другому, становятся чище, прозрачнее. Немногие ювелиры знают о таком чуде. Мой отец знал. И я знаю. Пожалуй, это единственное, что я знаю наверняка. Аким Петрович не рассказал мне, откуда у него оказался этот браслет. И вы, надо полагать, тоже не поделитесь этим? – Он посмотрел на Федора с надеждой, но тот лишь виновато пожал плечами. – Так я и думал. А теперь позвольте мне…
Соломон Яковлевич действовал быстро и ловко, но, когда он снял браслет, Федору на мгновение показалось, что он лишился руки. Или и вовсе частички души. Кожа под браслетом была светлее и отсвечивала серебром, словно в нее въелся металл. А может, и въелся? Что он вообще знал о подарке Айви? Лишь то, что металл усмиряет ярость и сумасшествие. То, что Кровь полоза – название-то какое говорящее – улучшает свойства благородных металлов, Федора интересовало мало.
– И ведь что удивительно, – бормотал себе под нос Соломон Яковлевич, – сам по себе он совершенно неинтересный. Взглянешь и тут же забудешь, что видел. Мой отец говорил, что и видеть-то его могут далеко не все.
С этим Федор, пожалуй, был согласен. Из всех его знакомцев на браслет обратил внимание только Август, да и то лишь в тот страшный момент, когда жизнь его висела на волоске, а сам он висел над пропастью. Остальным же до браслета не было никакого дела. Может, и в самом деле не видели? Бывает же так, что в солнечный день взгляд скользит по поверхности озера и вместо воды видит лишь солнечные блики.
– Я возьму немного. Если позволите, вот столько. – Соломон Яковлевич показал, сколько, и Федор согласно кивнул. – А еще знаете, что я вам скажу? – Ювелир глянул на гостя поверх очков. – Те, кто с ним работает, часто берет в руки, почти не болеют. Вот мне, к примеру, восемьдесят пять лет, а разве скажешь?
Конечно, он не выглядел цветущим юношей, но и на дряхлого старика тоже не был похож. Впрочем, как и Аким Петрович.
– А отец мой умер в сто пять лет. Да и то не своей смертью, а сосулькой зимой зашибло. Крепкий был человек. Вот и я надеюсь хотя бы до ста годков дожить. Знаете ли, молодой человек, интересно жить! А в преклонные годы интереснее вдвойне. Особенно если здоровье позволяет. А хотите, – спросил он после небольшой паузы, – я сделаю вам на браслете гравировку? Ласточку! Пойдемте же со мной в мастерскую!
В отличие от остального дома, довольно запущенного, в мастерской царил идеальный порядок: на рабочем столе ни единой пылинки, каждая вещь на своем месте.
– И еще знаете что, без спросу Кровь полоза не возьмешь, – говорил Соломон Яковлевич, продолжая колдовать над браслетом. – Все свойства свои чудесные потеряет враз, станет самой обычной железкой. И силой не возьмешь, а то, вы только представьте, юноша, какие бы войны разгорелись за право обладать этаким-то чудом.
Федор представил. Представить такое несложно. Люди развязывали войны и по куда менее значимым поводам.
– Ну вот, принимайте работу!
Ласточка на внутренней стороне браслета оказалась прекрасна, она была именно такой, какой Федор видел Айви в Нижнем мире – изящной и стремительной одновременно.
– Вы уверены, что браслет нужно заклепать? – спросил Соломон Яковлевич. – Если пожелаете, сделаю замок.
– Нет, спасибо. – Федор мотнул головой.
– Тогда еще минуту терпения. Дайте мне свою руку. Вот так! Видите, ничего с ним не случилось, а благодаря вашей милости одним счастливым евреем на земле стало больше.
Он спрятал кусочки металла в шелковый мешочек, сунул за пазуху, а потом добавил:
– За медальоном приходите вместе со своими товарищами недельки этак через три. Мне еще нужно подумать над эскизом…
* * *
Три недели тянулись невыносимо долго. Днем Федор выполнял работу по дому, если в его услугах была необходимость, вечерами читал или вместе с Августом шел на встречу с Сергеем Злотниковым. А ночью он мечтал, что ему приснится Айви, но Айви не приходила, не могла пробиться со Стражевого Камня в его сны. Им оставались только письма. Айви писала короткие, больше похожие на записки, Федор – длинные, на несколько листов. В них он рассказывал обо всем, что случилось с ним за день, описывал красоты Перми, подшучивал над чудачествами Августа. Умолчал лишь о медальоне, который вот-вот должен был родиться в пыльной квартире Соломона Яковлевича. Хотел сделать сюрприз. Все бы хорошо, если бы не глухая тоска, накатывающая на Федора все чаще и чаще, набрасывающаяся на душу, как голодный пес на кость. Ему хотелось обратно в Чернокаменск, обратно на Стражевой Камень. Это было странно, это было точь-в-точь, как рассказывал Аким Петрович.
За гарнитуром для Мари пошли втроем, снова долго стучались в массивную дверь, долго ждали, пока хозяин рассмотрит покупателей через узкую дверную щель и впустит в квартиру, которая стала, кажется, еще более пыльной и захламленной.
Изумрудный гарнитур ожидал на столе в гостиной. Был он искусен и весьма изящен, но каким-то особым чутьем Федор знал – на него Соломон Яковлевич Крови полоза пожалел. Талантливая поделка – так бы он выразился сам, если бы не боялся отпугнуть богатого клиента. Всего лишь бездушная талантливая поделка. Но Злотникову гарнитур понравился. Привыкший иметь дело с необработанными самоцветами, он, кажется, был поражен тем, во что они могут превратиться в умелых руках. И Мари Кутасовой изумруды непременно понравятся. Федор и это знал наверняка. А вот в том, что эта рафинированная красота понравилась бы Айви, он сомневался.
Соломон Яковлевич поманил гостя за собой в то время, когда Злотников с Августом рассматривали гарнитур. В мастерской, помимо скудного зимнего солнца освещенной еще и настольной лампой, ювелир протянул Федору черный бархатный футляр. Федору стоило только взглянуть на медальон, чтобы понять, что это именно то украшение, которое подойдет Айви больше всего. Подойдет и придется по сердцу.
– Он прекрасен, Соломон Яковлевич, – сказал Федор, осторожно перекладывая медальон себе на ладонь. – И вы не пожалели на него полозовой крови.
– Потому он и прекрасен, что не пожалел, – усмехнулся ювелир. – Вы не поверите, но с этой милой безделицей я возился дольше, чем с изумрудным гарнитуром. Совершенство требует к себе особенного отношения, но оно того стоит.
– Спасибо! – поблагодарил Федор с душой.
– Надеюсь, теперь мы в расчете, но если вы, юноша, вдруг решитесь расстаться со своим браслетом, вы знаете, где меня найти.
Удачное завершение ювелирной авантюры отмечали в уже полюбившейся им ресторации. Угощал Злотников, впрочем, как и всегда. Федор пытался заплатить, но старатель не позволил.
– Не обижай меня, Федя, – сказал он очень серьезно, и в черных глазах его на мгновение выкристаллизовался лед, как на Стражевом озере. Он и сам был как то озеро, человек с двойным дном. Его душа обнажалась лишь в редкие часы отлива, да и то далеко не полностью. По большей части все скрывали темные воды слов. Говорить Сергей был мастер. И если раньше Августу, взявшему на себя роль добровольного ментора, довольно часто приходилось его поправлять, то с каждым днем Злотников делал все меньше и меньше ошибок, освоил основные правила этикета и приступил к изучению тонкостей. Его старание и прилежание восхищали Берга. Никогда еще у него не было такого примерного и способного ученика.