"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Понимаю.
— И ещё. По Корее. У нас с Вами — единая позиция, у Витте — единая. У Государя — позиция плавающая. Безобразов и его круг с прошлого года к Государю стали ходить чаще, чем мы. Если Вам Государь задаст вопрос про Корею — отвечайте — спокойно, но твёрдо. Не обвиняйте Безобразова. Не критикуйте круг. Просто — изложите свою позицию через сухие факты. Японцы — готовятся к войне. Их флот — растёт быстрее нашего. Наша основная задача — выиграть три-четыре года. В Корее — у нас сейчас интересы коммерческого порядка, охранные части там — провокация, ведущая к войне ранее срока, к которому мы готовы.
  
Я кивнул.
— Алексей Николаевич. Я именно так и собирался говорить.
— Вот и говорите. И — третье. После аудиенции у Государя — у Вас будет особое совещание, в Зимнем, послезавтра аудиенции. Состав — я, Вы, Витте, Ламсдорф, Алексеев (он в столице сейчас), Безобразов, Абаза. Совещание — по дальневосточному вопросу. Будет — горячо. Вам надо будет — держаться. Я Вас в обиду не дам.
— Спасибо.
Помолчали. Куропаткин — посмотрел на меня внимательно.
— Николай Иванович. У меня к Вам — частный вопрос.
— Прошу, Алексей Николаевич.
— Государь Вас — вызвал, чтобы посмотреть. Не для того, чтобы решить. Решит — после. Если Государь Вам сделает — особое предложение по службе — что Вы предпочтёте?
— Что значит — особое?
— Например — перевод в столицу с назначением на какое-нибудь крупное место. Я Вас не агитирую — я Вас спрашиваю, чтобы заранее знать, какой у нас сценарий.
Я подумал.
— Алексей Николаевич. Я бы — на нынешний момент — отказался. Я в крае — нужнее. У меня там — система начала работать, и если я её сейчас брошу — она встанет. Через два-три года, когда она — устоится без меня, — я буду готов перейти. Но нынче — рано.
— Хорошо. Я Государю — это передам. По возможности — представлю Ваш отказ как добровольную службу краю.
— Спасибо.
Мы посидели ещё полчаса. Договорились — о расписании на ближайшие дни, о визитах, об обедах. К концу беседы Куропаткин — встал, пожал мне руку.
— Николай Иванович. До завтра. Я — Вас в опор не дам. Но и Вы — себя в Петербурге держите как обыкновенно. Без сюрпризов.
— Без сюрпризов, Алексей Николаевич.
Я вышел.
В тот же вечер я — пошёл к Гольдману.
Аптека Гольдмана стояла на Литейном, в первом этаже большого доходного дома, между шляпной мастерской и часовщиком. Над входом висела вывеска со старинной эмблемой — змея, обвивающая чашу. Я вошёл — в обыкновенном пальто, без всяких знаков — в приёмный час; в аптеке стояло несколько посетителей. Я подождал, пока они уйдут. Потом — подошёл к прилавку.
За прилавком стоял — высокий, худой, лет пятидесяти пяти, с длинной седой бородой и с маленькими карими глазами за очками в простой стальной оправе. Лицо — печальное, с глубокими морщинами вокруг рта. На нём был — белый аптекарский халат поверх серого сюртука.
— Ваше высокопревосходительство, — сказал он тихо, не поднимая голоса. — Дмитрий Львович мне Вас заочно описал. Прошу — пройдите.
Он провёл меня — через узкую дверь за прилавком, по короткому коридору, наверх по тёмной лестнице, в небольшую квартиру на втором этаже. В квартире — две комнаты, простая мебель, книжные полки до потолка, в углу — пианино с пожелтевшими клавишами. Жены или детей — не было видно; видимо, Гольдман был — одинок.
Мы сели — за круглый стол в гостиной. Гольдман — налил чай из самовара. Я отпил.
— Хаим Аронович. Спасибо, что приняли.
— Не за что, ваше высокопревосходительство.
— Зовите меня — Николай Иванович. Я тут — частное лицо.
— Хорошо, Николай Иванович.
Гольдман отпил. Помолчал.
— Дмитрий Львович написал — что Вы человек, которому можно доверять. Дмитрий Львович — мой старый товарищ, тридцать лет дружбы, и я его слову верю как своему. Поэтому — я с Вами буду говорить откровенно. Что Вы хотите узнать?
Я подержал паузу. Я к этому разговору готовился — но всё равно — сказать первое слово было трудно.
— Хаим Аронович. Я хочу узнать — как нынче — устроена в столице — другая жизнь. Та, которая — не на виду.
Гольдман посмотрел на меня внимательно.
— Николай Иванович. Это — большой вопрос. И — простите за прямоту — необычный для генерал-губернатора. Я Вам — отвечу, но прежде — позвольте мне самому спросить. Зачем Вам это знать?
Я подумал.
— Хаим Аронович. Простой ответ — я не дам. Сложный — следующий. Я считаю, что Россия — на пороге больших событий. Через несколько лет — будет война с Японией, через десять-пятнадцать — большая революция. К революции — я не хочу подходить, ничего об этой стороне жизни не зная. Я — генерал, мне положено — знать только моих солдат. Но я — хочу знать больше. Не для того, чтобы — донести. Не для того, чтобы — преследовать. А для того, чтобы — когда придёт время — суметь принимать решения с пониманием.
Гольдман — долго смотрел на меня. В его маленьких карих глазах — за очками — было что-то — оценивающее, без всякой враждебности, очень внимательное.
— Николай Иванович. Это — очень странное для меня заявление. Я в моей жизни — не слышал, чтобы генерал говорил мне такое. Это — новый для меня тип человека.
— Я — старался быть правдивым, Хаим Аронович.
— Я Вам — верю. Знаете почему?
— Почему?
— Потому что — если бы Вы лгали, Вы бы говорили — иначе. Я по тридцати годам подполья — научился отличать лжецов от не-лжецов. Это уже — почти профессия.
Я усмехнулся.
— Хорошо. Значит — Вы мне ответите?
— Отвечу. Не сегодня. Сегодня — я Вам только опишу — общую картину. О людях — поговорим в следующий раз. Если Вы — придёте.
— Я приду. Сколько Вы готовы со мной встречаться?
— До отъезда Вашего из столицы — я Вас приму ещё дважды. По вечерам, не раньше восьми. Каждый раз — по двум-трём вопросам. Приходите — без свиты. Без адъютанта. Один.
— Договорились.
Гольдман — налил мне ещё чая. И — стал говорить.
Он говорил — два часа. Я слушал.
Он мне рассказал — что в Петербурге сейчас существуют — несколько социалистических групп, разной степени — серьёзности, организованности и численности. Самая старая — Группа «Освобождение труда» Плеханова, в эмиграции; в столице их ученики действуют через журнал «Заря». Самая активная — в последний год — кружок Ленина и Мартова, тоже частично в эмиграции, в Лондоне; их журнал — «Искра». В Петербурге — есть прямые контакты, через рабочие кружки и через несколько интеллигентов. Кроме них — много мелких групп, разрозненных, без единого центра. Эсеры — отдельно, сильнее в провинции, в столице — слабее; их основной упор — на террор. Анархисты — мельче, в основном среди молодежи и эмигрантов.
— Николай Иванович, — сказал он под конец. — Я Вам — это всё рассказываю в общих чертах. Подробности — в следующий раз, когда Вы определитесь, что именно Вас интересует. Но я хочу — Вам высказать ещё одну мысль, которую — Вы, может быть, не ожидаете услышать.
— Прошу.
— Вы — человек военный. У Вас в голове — структура. Вам — наш мир может казаться — упорядоченным, как штаб с отделами. Поверьте мне — это не так. У нас — нет единого плана, нет центрального командования, нет общей цели. У нас — разные люди, с разными взглядами, иногда друг друга ненавидящие сильнее, чем государя. Если Вы — придёте к нам с мыслью «я с социалистами договариваюсь о будущей России», — Вы — никого не договоритесь. Потому что договариваться — не с кем. Социалистов — много, и они — друг с другом несогласны.
Я кивнул.
— Я это — учту, Хаим Аронович.
— И — последнее, Николай Иванович. Я Вам — буду помогать, потому что — Дмитрий Львович меня просил. Но — у Вас — должна быть ясность, что я Вас — не вербую. Я Вам — не предлагаю — стать одним из нас. Я — даю информацию, по уважению к Вашему личному характеру и к Вашему другу. Не более.
  
— Спасибо, Хаим Аронович.
Я встал. Простился. Спустился по тёмной лестнице, вышел через аптеку (она к этому часу была закрыта, Гольдман сам мне открыл и затем запер).