"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Я постоял у фотографии минуту. Гродеков на меня смотрел. Я на Гродекова. По крайней мере, мы друг друга узнали.
— Сергей Андреевич, — сказал я тихо, не оборачиваясь. — Когда это снимали?
— Зимой девяносто восьмого, ваше высокопревосходительство. Охота под Иннокентьевской, я там был с вами. На правом крае — это господин Бачурин, рядом с ним господин Глуздовский, остальные — ваши гости из Никольск-Уссурийского и Владивостока.
  
Я кивнул. Запомнил. Медленно пошёл дальше.
В третьем зале — геология. Тут я задержался ненадолго, потому что в геологии понимал хуже всего — даже общая голова, видно, на этом теряла обороты. Я просто посмотрел витрины с минералами — лежали красивые камни, подписанные местами и датами находок. У нас на ВДНХ, я помнил, был такой же зал, в павильоне геологии, в шестидесятые. Папа однажды меня туда водил, я был лет пятнадцати. Папа умел объяснять, я не очень умел слушать. Жалко.
В четвёртом зале — карты, чертежи, старинные книги под стеклом. Тут я остановился по-настоящему. На одной из витрин лежала книга в старом коричневом переплёте, открытая в середине, с двумя страницами текста. Подпись под витриной: «Н. И. Гродековъ. Война въ Туркменіи. Походъ Скобелева въ 1880—1881 гг. С.-Петербургъ, 1883». Я наклонился. Смотрел на разворот. На левой странице — описание расположения войск перед штурмом Геок-Тепе. На правой — карта той же местности, с обозначениями батарей и подходов. Текст шёл по-русски с французскими подписями к карте.
Это была моя книга.
То есть — не моя, конечно, а Гродекова. Но — моя. Я её, оказывается, писал. Я её, оказывается, помнил. У меня в голове, как только я наклонился над текстом, отчётливо зашевелились куски — фразы, обороты, целые абзацы. «Войска двинулись на разсвѣтѣ въ четырёхъ колоннахъ, имѣя въ авангардѣ казачью сотню есаула Назарова». Я узнавал — не как читатель чужого, а как автор своего. Я мог бы продолжить с любой строки. Я мог бы поправить, если бы сейчас понадобилось.
Тут у меня впервые за все эти дни внутри что-то по-настоящему сошлось. Я стоял и думал: вот ты и Гродеков, голубчик. Ты на нём не маска. Ты в нём — внутри. Ты его книгу помнишь, ты его карту помнишь, ты его людей помнишь — Назарова, Куропаткина в свите Скобелева, бухарского эмира, переводчика Наврузалея. Это всё в тебе живёт. Не как у читателя, а как у автора.
Я отступил от витрины на шаг. Потёр глаза. Книга осталась лежать, открытая. Ять на странице был длинный, тонкий, как шипучий шёлк. Я подумал: Господи. Я в этом мире пятый день. И я уже не знаю точно, где кончаюсь я и начинается он.
— Ваше высокопревосходительство.
Я обернулся. Сзади, в проходе между залами, стоял невысокий человек средних лет, в сером сюртуке, с коротко стриженной бородой и быстрыми тёмными глазами. Лицо у него было живое, неравномерно загорелое — лоб светлый, щёки красные, как у людей, много бывающих на воздухе. В руках он держал тёмно-зелёную полевую сумку.
— Здравствуйте, — сказал я, и тут же понял, что это и есть Бачурин. Голова мне его выдала, как она вчера выдала Артемия и Северцова — без всякого усилия. Бачурин Иван Никитич, учёный секретарь Приамурского отдела РГО, гольдский этнограф. Он со мной запросто, без чинов. Хорошо. С ним легче, чем с Селивановым.
— Сторож сказал, вы у нас. Я как раз вернулся с лекции в реальном училище. Если не помешаю — присоединюсь?
— Конечно, Иван Никитич. Я как раз стоял над «Войной в Туркмении» и думал — давно не перечитывал. И жалел.
Бачурин улыбнулся — быстрой, искренней улыбкой, открыв ровные мелкие зубы.
— Ну, так это я и положил её сюда — три недели как. Витрины переставлял. Ваша книга у нас — главный экспонат по военной истории края, что бы там ни говорил Глуздовский про свои уральские камни.
— Глуздовский, кстати, как — я слышал, у него вечером доклад?
— Доклад. По Хингану. Мы его все ждём — он там два месяца сидел весной, привёз образцы и зарисовки. Я на нём непременно буду. Вы изволите?
— Изволю. Я после обеда смотрю — у вас тут хорошая подборка пошла. Бачурин, скажите мне честно — у нас в нанайском зале гольдская парка та самая, которую я в прошлом году у Дёмина выкупил, или новая?
Я спросил наугад, прямо положившись на общую голову, и общая голова тут же ответила: парку покупали в декабре, у владивостокского купца, фамилия не Дёмин, а Демьянов. Я только что себя поправил молча.
— Демьянов, — тут же сказал Бачурин, ничего не подозревая. — Ну да, та самая. С серебряной отделкой. Теперь в первой витрине, я её перенёс. Вы её в декабре выкупили.
— Демьянов, конечно, — кивнул я с такой уверенностью, как будто сам себя перебил случайной оговоркой.
Хорошо, что общая голова это поправляла на ходу. Иначе у меня были бы проблемы.
Мы с Бачуриным пошли по залам ещё раз, теперь уже не одни. Бачурин рассказывал — медленно, со знанием дела, без всякой подобострастной мины. Его манера со мной была дружеская, чуть рассеянная, как у человека, который двадцать лет занимается одним делом и привык, что собеседник тоже им занимается. Он показывал мне экспонаты как старому товарищу: вот этот лук — помните, привезли из устья Тунгузки, вы тогда ещё спросили, откуда наконечники, а они оказались из лосиной кости; вот этот туесок — мне его подарил гольдский шаман в Малмыжской заимке, когда я у них зимовал в девяносто шестом. Я кивал, поддакивал, иногда добавлял своё — рассчитывал, что общая голова выдаст вовремя. Один раз она чуть запоздала, я повис на полуфразе, Бачурин этого не заметил, потому что увлёкся собственным рассказом.
Через час я уже понимал две вещи. Во-первых, Бачурин — человек хороший, искренний, по-настоящему влюблённый в свой край и его людей, без всякой национальной спеси. Это редкость. Во-вторых, Гродеков с ним был дружен — настоящий, не светский. Между ними была общая страсть, и это сближает крепче, чем должность. Это можно сохранить. Это нужно сохранить.
Когда я уходил, Бачурин проводил меня до крыльца.
— Ваше высокопревосходительство. Я слышал, у вас нынче с головой. Кречетов мне говорил.
— Ну, говорил.
— Я просто сказать — если хотите, мы с вами на следующей неделе вытащим вас на день в Малышево. Это моя любимая нанайская деревня, в трёх часах ходу пароходом. Я туда регулярно езжу. Там очень тихо. Старики у меня знакомые. Мы там походим, поговорим, поедим у Хохо. Вы по этому делу всегда поправлялись.
— Малышево?
Я переспросил наугад. Голова мне Малышево не выдала сразу — пришло через полсекунды, и я этим воспользовался, чтобы вид сделать заинтересованный.
— Малышево, ваше высокопревосходительство. Вы в восьмой раз туда поедете, если поедете. Хохо — старший рода Бельды.
— Хохо. Конечно. С удовольствием, Иван Никитич. Когда соберётесь — телеграфируйте мне за день, я освобожу.
— Слушаюсь.
Слушаюсь у него вышло шуткой — он его сказал нарочито по-военному, и сам хохотнул. Я хохотнул в ответ. Мы расстались на крыльце.
Я сел в коляску. Северцов сел напротив. Я вдруг сообразил, что Северцов всё это время был рядом, слушал, наблюдал, и при нём я говорил с Бачуриным как старый знакомый. Это, видимо, и было нормальным состоянием Гродекова в музее, иначе бы Северцов уже что-то заметил. Он не заметил.
— На сегодня всё, ваше высокопревосходительство?
— Всё. Домой. Вечером я еду на Глуздовского.
— Слушаюсь.
Гнедые тронули. Хабаровск во второй половине дня уже жил — на улицах было больше людей, чем утром, лавки открыты, в воздухе пахло пыльной жарой и далёким кострищем. Я смотрел в окно коляски и чувствовал, что у меня на сегодня внутри, наконец, хорошо. Не от чая, не от рябчика, не от удачного разговора с Бачуриным — а от того, что я нашёл в этом теле первую настоящую опору. Гродеков-востоковед, Гродеков-любитель этнографии, Гродеков — соавтор книги о Туркменской войне, Гродеков — председатель РГО на Дальнем Востоке. Это был тот пласт его биографии, который я мог нести без всякого надрыва. Я в эту его страсть не лез — но я её, оказывается, в себе чувствовал. Книга на витрине меня в этом убедила.