Укрепрайон (СИ)
— Возьмем быка за рога сразу — вы себе тут настучали на исключение из партии, путешествуют тут они по белорусским лесам. Мы на войне, а потому должны воевать, а не прогулки устраивать! Вы задаетесь вопросом, где местные власти, где войска, почему все бегут на восток, без всяких на то оснований⁈ А этот вопрос надо задавать в первую очередь самим себе — я коммунист или не коммунист⁈ Если ты не размазня сопливая, а настоящий большевик, то надо возвращать советскую власть обратно, наводить жесткий порядок, а трусов и беглецов ставить к стенке — а найти ее можно даже в чистом поле, и пистолет под рукой у вас есть. Бегут, сволочи — отнимай партбилет, и в ЦК рапорт на суку — бросил пост в самый ответственный момент, значит трус и предатель партии! Не писать надо, а железной рукой наводить порядок, а вы тут бумажки пишите, жалуетесь на судьбу. Права, не ожидал от комиссаров каких-то детских жалоб на превратности судьбы. Но это только преамбула, сейчас я вам главное скажу, товарищи, как коммунист коммунистам. По пунктам вашего письма, каждому по отдельности.
Василий Павлович несколько раз вздохнул, тряхнул головой, успокаиваясь, продолжая держать «сигнал» в руке. Суть письма была для него совершенно ясной — она совершенно не походила на тот самый «громоотвод», та самая пресловутая «солома», которую требуется подстилать. Это был «крик души», или «глас вопиющего в пустыне». В строчках растерянность и боль, страх от творящихся на фронте «непонятностей». Еще бы — готовились к войне на «чужой территории и малой кровью», в расчете на «пролетарский интернационализм», и на шестой день войны фашисты под Минском, а некогда «могучая Красная армия» бесследно исчезла, растворилась непонятно куда. При этом значительной частью ударилась в бегство, да что там — устроила самый настоящий «великий драп», про который в народе сложат легенды, и под девизом «спасайся, кто может».
— Паника штука заразительная, и мне больно, что она на вас перекинулась, товарищи. Командование Западного округа допустило массу грубейших ошибок, и за это будет предано суду трибунала и расстреляно. Вы можете мне не верить, но так оно и будет — кто-то должен отвечать за весь тот бардак, который сейчас творится. Самое страшное, когда властью облекают людей некомпетентных, отсюда и безобразия. Мы не успели выдвинуть все силы к границе, а только половину — по ним и пришелся первый страшный удар отмобилизованного вермахта. Все последовавшие события есть суть производное от этой основы — когда моторизованные части противника быстро продвигаются в глубину, то крушат все коммуникации, ответные меры запаздывают, или их не успевают предпринять, и как следствие теряется управление войсками. Вот почему наша дивизия не получает приказы ни из штаба армии, ни от командования фронтом. Потому нам и не ставят боевых задач, так как не знают, что делает наша дивизия. На первый ваш пункт я ответил сам, так что задавать подобные вопросы вышестоящему руководству не стоит, оно само на них не знает ответов.
Генерал усмехнулся — ему надо было хорошенько встряхнуть политработников, и он этого добился. Стоят оба перед ним навытяжку, начали соображать, что натворили глупость с этим письмом.
— Вы прямо как дети, которые подбегают к маме с вопросом, что им делать. Вам родина оружие дала, противник перед вами, он топчет нашу землю. Разве в таких случаях задают такие вопросы?
— Виноват, товарищ генерал-майор. Не подумал…
— Я понимаю, комиссар, мне самому надоело смотреть на это безобразие. Будем воевать сами, не дожидаясь приказов. Да и не нужны они вам — всю ответственность беру на себя, согласно уставу и воинскому званию. И мы теперь будем воевать по-настоящему, должным образом, не забывая все то, чему нас учили. И не ждать приказов, как теплой погоды курортники — у нас есть все возможности для того, чтобы действовать самостоятельно.
Евдокимов посмотрел на потупившихся политработников — до них дошло, какую глупость они могли бы сотворить, поддавшись отчаянию.
— Теперь по второму пункту — в Лепеле два артиллерийских склада, один фронтовой, 2-го разряда, другой армейский, 4-го разряда. Там накоплено боеприпасов под тысячу вагонов, воевать хватит несколько месяцев целому десятку дивизий. И еще склад в шестьсот с лишним вагонов продовольствия и фуража, так что нет нужды прибегать к реквизициям. Кроме того, хранилище ГСМ для ВВС фронта — вы даже не представляете, сколько его там — многие сотни железнодорожных цистерн. Разве этого мало? Так есть еще артсклад в Крулевщине, там на триста вагонов боеприпасов и всяческого добра. Вы представляете, что будет, если противник захватит все эти хранилища? Пусть даже мы их успеем взорвать, но чем будут воевать прибывающие на фронт дивизии из резерва⁈ И если командование не понимает этого, то нечего к нему сейчас взывать, когда надо действовать, ведь каждый час на счету — упустим время, потом не возвратим. А немцы действуют быстро, стараются нас упредить, все прекрасно понимают. Но и мы не лыком шиты, и можем им весь блицкриг испаскудить, благо есть, как вы понимаете, немалые возможности. У нас целая дивизия под рукой, и не простая — «уровская», оборона наше все, к ней мы и готовились все это время.
Евдокимов огляделся по сторонам, нет, никто из бойцов и командиров к ним не прислушивался, политотдел расположился чуть в стороне от бивака. Потому и делал выволочку тет-а-тет, прекрасно понимая, что сейчас главная опора только в комиссарах — опамятовались мужики, и сейчас примутся за дело, вот что хорошая встряска делает. Напечатанное письмо сложил пополам, и разорвал крепкими пальцами — обрывки отдал Мазуркевичу.
— Так что вот вам мой приказ, товарищи комиссары! Объяснить ситуацию бойцам и наводить жесткий порядок в частях и подразделениях. Всех бойцов и командиров из разбитых частей и подразделений останавливать, и после проверки документов немедленно вливать в роты — нам настоятельно нужно пополнение, всех проверим в бою, трусов и паникеров расстреливать на месте. Через полчаса штабная колонна выступает — к вечеру мы должны быть на месте, благо идти недалеко осталось…
Шестой день войны, и нервы «вибрируют» даже у комиссаров, не понимающих, что происходит — есть среди документов 50-й стрелковой дивизии (и не только ее одной) вот такой «крик души»…
Глава 7
— Как только немецкие танки прорвутся на шоссе, они направятся именно сюда — от Острошицкого городка, который совсем рядом. А если еще бомбардировщики появятся, то представляете, что тут начнется?
Вопрос из разряда риторических — любой военный прекрасно понимал, что будет с многотысячной массой гражданских людей, которая валила на восток, к Борисову, стремясь за Березиной найти спасение. Вся дорога была запружена от края до края, в толчеи двигались автомашины с беженцами и их нехитрым скарбом, к немалому удивлению кое-где в кузовах виднелись даже кадушки с фикусами. Запряженные измотанными лошадьми повозки и телеги, забитые баулами и свертками, на многих дети и уставшие женщины, перемешались с пешими скитальцами, что толкали перед собой тачки и детские коляски. Многие несли на руках детей, нигде не видно разноцветной летней одежды — все в черном и сером, и даже лица такие же, смертельно уставшие, хмурые. И что самое ужасное — масса народа шла молча, слышался только шум моторов, конское ржание, цокот копыт да шарканье обуви. Но люди не издавали звука, только ветерок доносил детский плач. Все это скопище народу именно тут стало «полноводным» от множества «ручейков», что «текли» от Белостока, Гродно и Бреста. Чудовищная масса беженцев из приграничной полосы получила «подпитку» в Лиде, Новогрудке и Барановичах. И страшным по своим размерам «половодьем», людская «река» буквально обрушилась на Минск. И, выплеснув, устремилась за город, подальше от пепелищ сгоревших кварталов белорусской столицы.
