Укрепрайон (СИ)

«Пожалуй, это все же стрелковая дивизия — в корпусных штабах нет конной тяги. А тут все смешалось — штаб и стрелковый батальон, а наличие броневиков говорит о разведбате. Как интересно получается!»
И чуть повернув голову, только сейчас увидел двух военных, склонившихся над ним, а еще заметил собственную руку, даже раздвинул пальцы от неожиданной картины, которая совершенно не соответствовала состоянию. На коже нет следов ожога, гладкая, без старческих пигментных пятен, отсутствующий мизинец как бы заново отрос, словно осколок так и не срезал его во время боя в одном из кишлаков сорок лет тому назад…
  
Характерная примета лета-осени 1941 года. Если колонна советских войск не успевала вовремя убраться в лес с проселка, а вынуждена была днем следовать дальше, выходя из формируемого врагом «котла», то частенько следовал безжалостный налет германской авиации. Спасало только одно обстоятельство — люфтваффе оказалось не по силам перекрыть все возможные пути для отступления…
  
Глава 3 
 
— Василий Павлович, как ты себя чувствуешь? Напугал нас всех изрядно — после бомбежки с тобой припадок случился, сознание потерял. Испей водички, полегчать должно, у тебя в горле все пересохло, по себе знаю.
Старший по возрасту говорил негромко и участливо — на красных петлицах четыре рубиновых прямоугольника, а на рукаве гимнастерки большая красная звезда политсостава. Полковой комиссар сунул в его руку жестяную кружку, неожиданно холодную на ощупь, в то время как лейтенант, подхватив крепкими руками под плечи, не только усадил, но придержал, его широченные стали своего рода спинкой кресла.
Василий Павлович отпил удивительно вкусной и холодной воды, видимо родниковой или колодезной, и моментально пришел в себя — в голове стало проясняться, боль отхлынула, словно ее никогда и не бывало, и он машинально, помимо воли, слова сами легли на язык, произнес:
— Спасибо, Владимир Петрович, очень пить хотелось…
И осекся, осознав за секунду, что это произнес не он сам, не по собственной охоте, а как-то автоматически. И тут нахлынуло такое, что и описать затруднительно, будто у массивного книжного шкафа, и оттуда вывалились толстенные фолианты прямо на голову неискушенного читателя, ударяя его по темечку. И каким-то магическим образом их содержимое, все знания непонятно как оказывались у него в голове, причем уложенные плотно, словно в стенке кирпичик к кирпичику. И тут осознал, что эти двое военных ему давно знакомые сослуживцы — начальник отдела политической пропаганды 50-й стрелковой дивизии полковой комиссар Сумар, и адъютант со времен «зимней войны» с финнами лейтенант Рубан. Оба там воевали — у первого на груди привинчен орден Красного Знамени, у второго на колодке медаль за боевые заслуги. Очень хорошо знакомы — много с ними общался, и прекрасно помнит все проведенное время.
«Шизофрения или полное раздвоение личности, что тут сказать. Капец конкретный — я на самом деле как бы в двух „матрицах“ сейчас обретаюсь. В теле и при полной памяти генерала Евдокимова, который сошел с ума, и моя собственная сущность. Пребываю сейчас единым в двух лицах — тут умишком можно легко тронуться!» 
Мысли проносились скопом, но в таком объеме, что Василий Павлович своим разумом за ними едва успевал. О подобных случаях он читал, «раздвоение личности» не то чтобы крайне редки, у психиатров описаны, и стоит сейчас о том заикнуться, тут же «повяжут», как и случилось на самом деле. Но есть одна непреложная данность — он сейчас не совсем тот, вернее совсем не тот человек. Да, он теперь генерал Евдокимов, по крайней мере, непонятно как оказавшийся в его теле в далеком прошлом. И вся память этого человека, все приобретенные им за жизнь знания, включая немецкий язык, который тот освоил на КУКС шесть лет тому назад, получив добротную подготовку по разведке, остались при нем.
В тоже время он сам пришелец совсем из другого времени, появившийся на свет через десять лет после смерти генерала. И его личные знания, вместе с навыками остались с ним — Василий Павлович мог вспомнить любой момент из той жизни, которая отделена от этой невидимым рубежом. Чудовищное переплетение наших двух судеб и разделившего их времени. Все это выходит за грань понимания, сродни безумию.
«Евдокимов конкретно сошел с ума — стрелял в начальника штаба дивизии, но промахнулся — полковник Плешков чудом остался жив. Зато попал в заместителя начарта майора Гончарова, хорошо, что ранил легко. Потом под „раздачу“ попал командир полка Павлыго и его комиссар Лебедев — генерал обвинил их в измене и попытался прилюдно и собственноручно расстрелять. Трижды ранил красноармейца, который попытался его разоружить, кинулся избивать кулаками бойцов собственной охраны — связали, поставили „сиделкой“ сержанта-санинструктора. А каково было командирам и политработникам при этом видеть постоянно танцующего и поющего комдива, чьи распоряжения и приказы уже с конца июня стали далекими от любой логики и военной целесообразности. Находиться рядом с таким человеком стало неимоверно тягостно — дивизия распалась на несколько частей во время выхода из окружения, и здесь виной сумасшествие ее командира».
Мысли горячечно проносились в голове, и чудовищным усилием воли Василий Павлович их обуздал. Как ни странно помог мизинец — каждый раз он его сгибал и разгибал, палец слушался. Искалеченная нога снова могла разгибаться — тело ведь досталось другое, и почти вдвое моложе. Груз лет словно спал с плеч, причем не фигурально, а фактически, с каждой минутой тело наливалось силой, он ее приливы хорошо чувствовал. Настоящему Евдокимову сорок три года, он сам на тридцать три года старше был, когда взял в руки череп и получил мощнейший удар «током», от которого каким-то невероятным образом оказался в теле погибшего. Причем как раз в тот момент, когда генерал начал потихоньку «трогаться» рассудком, ведь недаром комиссар говорил о случившемся вчера припадке от давней контузии. А оные штуки крайне опасны для здоровья — если лопнут сосуды в мозгу, с повреждением нервных узлов, то тяжелые последствия неминуемы, вопрос только во времени. У него самого была контузия, у генерала тоже, да и мистики в этом деле, в котором их двоих накрепко повязали, через край. При этом они полные тезки, с одним именем, отчеством и фамилией, что само по себе невероятное совпадение, совершенно редкостное, даже если на миллион взять. Тут даже о случайности не может быть речи, какой-то высший промысел.
— Тебе не плохо, Василий Павлович, что-то ты побледнел сильно? Ты водичку допивай, сейчас полегчает. А там из медсанбата врачи подойдут, посмотрят, что с тобой случилось, лекарство, может быть, какое полезное дадут, порошок там выпишут, или микстуру.
Евдокимов машинально допил кружку, вернул, и тут же испытал жуткое желание закурить, даже сглотнул.
— Дайте папиросу подымить, найдется?
Просьба комиссара с адъютантом несказанно удивила — они переглянулись, и стало ясно, что комдив являлся некурящим. Однако Сумар извлек из кармана картонную пачку, с незнакомым рисунком вроде бы привычной «географической карты» — только «расширенной» вплоть до Африки. Папиросы «Беломорканал» он сам курил в восьмидесятые года, предпочитая выделки фабрики имени Урицкого. Но тут коробка необычно выглядит, название идентичное, только изображение совершенно не соответствует тому самому, из будущих времен. Привычно смял картонный мундштук «гармошкой», прикурил от запаленной спички и сделал первую затяжку — и тут же перед глазами все поплыло, заволокло дымкой…
  
Эти папиросы вошли в обиход за несколько лет до начала 2-й мировой войны — дизайн пачки тогда был совершенно другим, непохожим на привычный. Как говориться — все познается в сравнении, даже геополитика…