Евгений, Джек, Женечка (СИ)

— Передумала?
Я взяла секундную паузу, действительно секундную.
— Я много чего передумала за сегодняшний день, а ты?
Его рука скользнула по стене на лавку и замерла в миллиметре от моего бедра.
— Решил не гневить судьбу. На день, на месяц, на год — пока не прогонишь… Я хочу быть с тобой. Тайно так тайно, открыто так открыто. Как ты решишь…
— Это не очень честно…
— По отношению к твоему мужу? — перебил Джек зло. — Я знаю, но если тебе на него плевать, то мне и подавно.
— И на меня, и на моих детей?
Он нашел мою щеку, но только погладил. Осторожно, точно проверял, восковая это кукла или живая.
— Нет, ты и дети для меня едино… И ценно.
— Потому что привычно воспитывать чужих детей? — выдохнула я ему почти в рот, и поцелуя не состоялось.
Он и руку убрал, и снова схватился за стол.
— Откуда знаешь?
Злость в голосе, неприкрытая.
— Твоя мать на всю дачу растрезвонила, моей донесли — ну и дальше по испорченному телефону. Почему сам вчера не сказал?
— А с какой стати? Это что, так важно, кто ребенка заделал или все же отец — тот, кто воспитал? Я Володьку из роддома забирал и выкуп за него давал тоже я.
Вот зачем я сказала — это ведь удар ниже пояса, но я не хочу больше этих тайн вокруг… Мы уже так когда-то досекретничались…
— А его отец, что же…
— А его отец не дожил два месяца до рождения сына… Потеря в личном составе. Они приютили меня в Екатеринбурге, приняли, точно родного, ни копейки не брали за комнату, хотя это были и мелочи… Главное, Марина с Володей помогли мне не сдохнуть… От тоски, по тебе…
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ребенок помог?
— Нет, его отец… Марина в честь мужа назвала — Владимир Владимирович он. У него и фамилия Герасимов, как у Марины. Она мою не взяла. Она и замуж-то за меня только в Питере вышла. Я просто так три года ей помогал… Потом предложил поехать со мной в Питер и усыновить ее сына. Но она не позволила, хотя не сопротивлялась особо, когда парнишка начал меня папой звать. У нас и не было с ней ничего, жили как брат с сестрой, а потом она уже из-за сына меня приняла. Реально долго сопротивлялась, на замуж не соглашалась. У нее роды тяжелые были и все, больше она не могла иметь детей. Но мне, знаешь, в тот момент как-то пофиг было — мой это ребенок, не мой… И сейчас тоже… У меня нет этого дурацкого чувства самца. Хотя… Именно поэтому я и развелся. Ну, Маринка меня выгнала… Сказала, что сына я ей вырастил, в Испании мне плохо и… Ну, у меня, типа, еще есть шанс на семью и своих детей. Я сопротивлялся до последнего, но Марина все решила. Собрала меня в дорогу и отправила восвояси. Еще и скандал напоследок закатила, когда я денег решил не брать… А у меня чувство было, будто мне жалованье выплатили за двенадцать лет отцовства.
— Двенадцать? — спросила я чуть слышно.
— Ему столько было, когда пришлось сказать, что я не его отец… Ну, собственно так бы в четырнадцать все открылось. Про фамилию он не спрашивал никогда, поэтому и не приходилось объяснять. Но когда заполняли бумаги на эмиграцию всплыло его настоящее отчество. Ну, собственно пришлось рассказывать про героическую смерть его отца при исполнении. Ну и поэтому я не служил в органах. Марина сказала, что второй раз за мента не выйдет.
— И что же ты делаешь?
— Что? Я же сказал, водить учу… — рука Джека замерла на моей щеке. — А… Это? Глажу тебя, что же еще?
— Тебе сказали семью завести. Куда же ты опять в отцы к чужим детям набиваешься?
Снова рука исчезла, снова голос Джека сделался злым.
— А я напрашиваюсь? Из-за меня ты уж точно разводиться не станешь…
Я сжала губы.
— Или станешь?
Я молчала — сначала надо сказать детям, потом уже ему… Но как сказать детям? Сначала надо, чтобы Ярослав пожил с отцом, попривык…
— Родишь мне ребенка, буду рад. Нет — мне двоих твоих достаточно. Володька тоже иногда звонит.
— У меня спираль, — я с трудом разлепила губы. — Еще три года будет работать. Потом новую поставлю и все уже… Тебе нужно помоложе кого найти. Ну, хотя бы годков тридцать…
 
Теперь обе его руки оказались на моем горящем лице.
— Дура ты, Ясь! Как была дурой, так и осталась… Я тебя что, на ребенка променяю? Если ты даешь мне шанс… Если ты думаешь, что я смогу…
Он бросил щеку и нашел мои пальцы.
— Ты так и не надела кольцо.
И уткнулся губами мне в ладонь. Сердце кольнуло последний раз и все — я умерла. Окончательно и бесповоротно. Ярославы Валентиновны здесь больше не было. А Яська всегда была дурой. Подле Джека уж точно. Пошла же к реке, а теперь в баню. Дверь в предбанник захлопнулась — фонаря больше не было, а в маленькое окно не проникал свет от луны. Да и была ли луна сегодня в небе. Или от стыда за меня спряталась за облака.
Верхняя полка поднята вверх — я это помню, так что нижняя почти что двуспальная кровать — ладно, сойдемся на полуторке… Но нам же и односпальной достаточно. И спальника — не думала, что они настолько мягкие. Как и руки Джека, и его бритые щеки, и завитки на груди, которых мне еще не приходилось касаться…
— Это снова в первый раз? — прошептал Джек, оставляя на моей шее след от жадного поцелуя. — Или у него башка, как у оленя?
— А ты брезгуешь? Или боишься? Или что? — шептала я, держа его голову в миллиметре от своей.
— Мне плевать…
— Но ты спросил…
— Это не я, — хмыкнул Джек, пытаясь меня поцеловать, но я не давалась. — Это малолетний дурак во мне… Заткни его, пока он еще какую-нибудь фигню не сморозил… Он может…
— Я помню…
Я все помнила — и поцелуи, и объятия, точно они были вчера. Никакой пошлости, только одна неловкость… Конечно, ее можно списать на скользкость спальника и твёрдые стены… Или на страх быть застигнутыми врасплох. Баня открыта, а мой сын не приучен стучаться… Но, кажется, в тот момент я все же не думала о Ярославе, понимая, что он вряд ли обнаружил отсутствие матери. Все мои мысли сосредоточились на Джеке и забытых радостях, которые тот играючи подарил моему телу.
  
45. Чайка
 
Кто б мне сказал, по чему именно я плакала, уткнувшись лицом в край пухового спальника — тихо, чтобы Джек, прижавшись к моей спине, не услышал и не понял, что… Оплакиваю я прожитые в оцепенении годы. На что я променяла радость женского бытия? На сытую жизнь с признанием в обществе, где чувства играют последнюю роль, вот на что! А ведь могла послать доброжелателей и найти того, который шевельнул бы во мне не только чувство восхищения своим умом.
Плевать все друг на друга хотели в нашем мире, раз ни одна живая душа за столько лет не поняла, насколько я была несчастной в браке. Мы ведь с Владом не народные артисты, чтобы безупречно держать маски. Просто в нашем обществе финансовая стабильность семьи равна или даже превосходит ее духовную составляющую. Дом есть, недвижимость есть, дети имеются, даже тявкающая собака в наличии — чего этим двоим может не хватать? Похоже, не хватало только одному человеку и только одного человека: мне — Джека.
И вот он тут, в полумиллиметре от меня: горячий и холодный одновременно, как испарина на моем лице. Да, тело все вспомнило, но голова… Он-то пришел с трезвой, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что последствия будут с первой же ночи — мои, не его, дети. А я — я думала совсем не головой, переступая запретный порог.
— Останешься до будильника? — спросил Джек, не отлепив губ от моих лопаток. — Я поставлю на шесть. Хочешь, на пять?
— Я не могу. Женя может проснуться, да и Ярослав… Не могу…
 
Впору завыть в голос! Потому что единственное, что сейчас хочется, — пролежать вот так, переплетая наши ноги, до скончания времён. Что двадцать лет назад, что сейчас — это непростительная роскошь. Дома двуспальная кровать, но впустить в нее Джека я не могу.
— У тебя во сколько завтра работа?
— В двенадцать.