Воротиться нельзя влюбиться!

– Ой, страсти-то какие! Прям бяда, а не имечко! – бабка театрально прижала сухую ладонь со скрюченными артритом пальцами к груди. – Ажно прям до потрохов пробрало. Ты уж зовись Маруськой, коли не хочешь лишних бед, а то достанется ещё и от Марены, – последнее слово старуха прошептала так тихо, словно нас могли услышать.
– А кто такая Марена? – спросила я, но в ответ говорящая загадками бабка только руками замахала.
  
– Ой всё! Молчи уж, малахольная! – опасливо осмотрелась старуха. – Ну, бывай, удачи тебе, как грится, здоровьечка крепкого да жениха бохатого!
Она осенила меня благословляющим жестом, с недюжинной силой рывком достала из ближнего к выходу шкафа массивную ступу и ловко в неё забралась, мелькнув скрюченной сухой ногой. Подхватила подмышку подозрительно звякнувший богато украшенный ларь, распахнула скрипучую дверь, обернулась на меня и добавила:
– Ты энто, сильно-то не серчай. Я как ворочусь, чем-нить тебя одарю. Коли доживёшь!
И с этими словами бабка уцепила приставленную к косяку метлу, махнула ею перед моим носом, а потом взяла и вылетела вон.
Вылетела. По воздуху. В ступе. В ступе, управляемой метлой. Я даже успела заметить, что её древко сделано из неровного тонкого ствола, а прутья прикручены старой, позеленевшей проволокой.
Я в шоке и мой шок в шоке.
Оторопело посмотрела ведьме – а это, очевидно, была ведьма – вслед. Но долго так простоять не смогла: за порогом лютовала зима, ноги мгновенно озябли, и я даже сквозь шок почувствовала холод.
Захлопнув дверь, невольно заозиралась, а потом принялась осматриваться в поисках одежды и обуви. В маленьком домике явно кто-то поколдовал – шкафов было столько, что я устала открывать дверцы. И, главное, смотришь с двух шагов – вроде один шкаф. А стоит дверку открыть, в нём ещё десяток, вложенных друг в друга, как матрёшки.
Пока нашла вещевой сундук, запыхалась. Откинула массивную крышку с коваными уголками и заглянула внутрь. А там ларь. Открыла ларь, а в нём мешок. Развязала его, а внутри – три кокошника и две пары лаптей. Всё самое нужное.
– Да что за чертовщина такая?! – возмущённо пробормотала я и вернулась из шкафного пространства обратно в комнатку.
Осмотрелась.
Белёная печка, внутри которой потрескивает огонь. Тёплая и древняя. Над ней – постель на полатях, забраться на которую можно только по лестнице. Остальное пространство закрыто полками с банками сушёных трав, ягод и кореньев. На округлых стеклянных боках – этикетки. Очанка лекарственная, лапчатка белая, зимолюбка зонтичная, аир болотный, ятрышник пятнистый, боровая матка, молочай, нечуй-ветер, расковник, прострел. Это вообще что за названия? Из всего перечисленного мне известен только молочай.
У окна – большой, добротный рабочий стол. Столешница каменная, отшлифованная до блеска, а ножки – из брусьев. Над окном – куча полок с книгами в кожаных переплётах, почерневшими то ли от времени, то ли от жизни рядом с ведьмой. В ящиках поблизости – баночки, скляночки, лопаточки, ложечки, ступочки. Настоящая алхимическая лаборатория.
В общем-то, это вся обстановка. Комната квадратная. По одной стене – печка и банки с сушёными растениями. По другой – окно, стол, книги и дверь. По третьей – шкафы. По четвёртой – стеллажи. Подошла к ним поближе и чуть не заорала в голос.
Куски рогов, склянки с какой-то болотной жижей, сушёные мыши, сосуды с кровью, плавающие в банках глаза и уши… А одна из полок с застекленной дверцей занята клетками с запертыми в них живыми зверьками и птичками. Кошмар! Кунсткамера настоящая! И главное – ни звука. Видимо, чары какие-то… Стоило повернуть торчащий в дверце ключик и приоткрыть её, как комнатка наполнилась чириканьем, шуршанием и тонким жалобным писком.
– Да что ж такое-то?.. – в ужасе посмотрела я на птичку в маленькой клетке.
– Выпусти нас, красна девица! – взмолилась птаха человеческим голосом.
Было б у меня что в руках – точно выронила бы.
– Я-то выпущу, но там зима, – указала я за окно.
– Выпусти, милая, сердце в неволюшке скорбит да ноет…
– Выпусти! – поддакнули мышки из банки с перфорированной крышкой.
И посмотрели на меня жалостливыми глазками-бусинками.
– На улицу? – уточнила я.
– На волюшку ясную, – пропищали мышки.
В общем, я не выдержала и достала банку и клетку с полки. Кроме мышек, говорливой птахи и флегматичного ужика в коробке, в которую я заглянула с опаской, нашлись ещё спящие летучие мыши и две жирные жабы в террариуме. Их я трогать не стала – одни в спячке, другие зимой на воле не выживут.
– Вы только это… бегите в лес куда-нибудь, ладно? – неуверенно обратилась я к мышкам.
– Да куда ж мы в снег-то? Пощади, голубушка! – запричитали они, а я поняла, что со своей спасательной миссией влипла конкретно.
Замерла в ступоре, ошарашенная внезапным жизненным поворотом. Видимо, придётся теперь жить среди жаб и мышей. Не то чтобы это прям сильно отличается от учёбы в нашем институте, там историческая (или, как её ещё оригинально называют, истерическая) кафедра – по сути, террариум и есть, и обитают в нём отнюдь не ужики. Но всё же…
Кстати, об ужиках. Оказалось, змееныш как-то выбрался из приоткрытой коробки, оплёл моё запястье и пригрелся. Я как заметила – хотела заорать, но было уже поздно панику поднимать… Вот бывают обыкновенные ужи, а этот, видимо, компанейский.
В общем, я решила, что сходить с ума нужно с достоинством – открыла банку с мышами и решила с ними побеседовать. А чем ещё заниматься первого января? Белочку-то не выдали.
Осторожно высадила трёх грызунов на стол, а птаху достала из клетки и усадила на дверцу шкафа.
– Спасибо, благодетельница наша! – трогательно запищали мышки.
– Спасительница! – чирикнула птичка и нахохлилась.
– Меня Мар…уся зовут, – представилась я. – И я была бы очень признательна, если б вы мне рассказали, где мы и что происходит.
Пока что версию стремительного развития у меня шизофрении я рассматривала как рабочую, но не единственную.
– Три дня назад принялась Яга ворожить… – прощебетала птаха. – Да только ничего мы не разобрали, что она себе под нос бормотала-то. А потом – бах! – и ты явилась прям средь комнаты. Удивилася Яга, знамо, сильнёхонько. В сарафан тебя обрядила, на печку отволокла да заколдовала. Три дня и три ночи ты спала…
– И никакой добрый молодец надо мной не надругался? – на всякий случай уточнила я.
– Какой же он добрый, ежели над спящей надругался бы? – резонно заметила пернатая собеседница.
– Ну там, целовать спящую не полез?
– Так ты ж не царевна! Да и спрятала тебя Яга, никто и не видал, – заверили мышки.
Ладно. Я прислушалась к ощущениям: вроде ничего нигде не болело и не тянуло, смутило только одно. Заглянула под подол – и правда. Трусов на мне не было.
Просто потрясающе! В новый год – без старых долгов, а в новую реальность – без старых трусов!
– И что теперь делать? – вслух подумала я.
– Для начала поесть, – подсказали мышки.
– Зерна поклевать, – чирикнула птичка.
Ужик на руке ничего не сказал, но я как-то почувствовала, что он тоже не против потрапезничать. А что ему предложить? Не мышку же…
Вообще, обед – дело хорошее. Выходит, я три дня не ела? То-то самочувствие не очень. Неужели сегодня четвёртое января? Нет, ну что ж такое? Никак у меня не получается с первого января начать зарядку делать по утрам. Неужто снова год придётся ждать до следующей попытки?
Залезла в провизионный шкаф, как я его про себя назвала, и там меня ждало настоящее изобилие. Икра красная, икра чёрная, икра заморская, мелкая. Лягушачья? Сыры, сочные ломти ветчины, горшок с наваристыми щами, чугунок со сладкой кашей, калачи, пряники, вареники… Всего и не перечислишь. По одной стороне скромно несла караул батарея из различных наливок: и смородиновая, и вишнёвая, и рябиновая. При виде такого изобилия невольно растеряешься. Вот и я сначала замерла в неуверенности, но потом решила не интересничать и начать с чёрной икры. Исключительно потому, что витаминов в ней много.