"Зарубежная фантастика 2024-9". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

— Зачем?
— Для поднятия боевого духа. Ведь вы — живая легенда. Это скрасило бы людям часы тягостного ожидания.
— Нет. Я ушел на покой.
— Что за манеры, Друсс? — вмешалась Ровена. — Пригласи молодого человека войти в дом. Друсс отступил в сторону. Офицер вошел и низко поклонился Ровене:
— Счастлив познакомиться с вами, госпожа. Я так много о вас слышал.
— Какое разочарование, — с дружеской улыбкой ответила она. — Вы слышали о принцессе, а встретили толстую матрону.
— Он хочет, чтобы я отправился в Скельн, — сказал Друсс.
— Я слышала. И думаю, тебе следует поехать.
— Я не мастер произносить речи, — проворчал он.
— Так возьми с собой Зибена. Это пойдет тебе на пользу. Ты не можешь себе представить, как докучают мне твои постоянные хлопоты. Признайся, тебе и самому очень хочется поехать.
— Ты женат? — ворчливо спросил Друсс у Сертака.
— Нет, сударь.
— Вот и молодец. Переночуешь у нас?
— Благодарю вас, но нет. Мне нужно доставить другие письма. Буду ждать встречи в Скельне. — Офицер откланялся и попятился к двери.
— Ну, на ужин-то вы останетесь, — заявила Ровена. — Какой-нибудь час ваши письма могут и подождать.
— Сдавайся, Сертак, — посоветовал Друсс. — Дело твое гиблое.
— Хорошо, остаюсь, — с улыбкой развел руками офицер.
На следующее утро Друсс и Зибен простились с домашними, сели на взятых взаймы коней и отправились на восток. Ровена махала им рукой, пока они не скрылись из виду, а потом вернулась в дом, к Пудри.
— Не надо было отпускать его, госпожа, — с грустью сказал вентриец.
Ровена проглотила комок, и из глаз у нее потекли слезы. Пудри обнял ее своими тонкими ручонками.
— У меня не было выхода. Пусть его лучше не будет здесь, когда время придет.
— Он был бы иного мнения.
— Во многих отношениях он самый сильный мужчина из всех, кого я знаю. Но здесь я права. Он не должен видеть, как я умираю.
— Я буду с тобой, госпожа. Буду держать тебя за руку.
— Ты скажешь ему, что все произошло внезапно и что я не страдала — даже если это ложь. Скажешь? — Скажу.
Шесть дней спустя, сменив дюжину лошадей, Сертак галопом влетел в лагерь. Четыреста белых палаток выстроились ровными четырехугольниками в тени Скельнского хребта. Каждая палатка вмещала двенадцать человек. Четыре тысячи лошадей стояли в загонах на соседних полях, шестьдесят костров горели под чугунными котлами. Преследуемый ароматом жаркого, Сертак осадил коня у большого, с красными полосами шатра, где разместился генерал со своим штабом.
Молодой офицер вручил письма, отдал честь и направился в свою роту на северном конце лагеря. Сдав взмыленного скакуна на попечение конюха, он снял шлем и откинул входное полотнище своей палатки. Его соседи играли в кости и выпивали. Когда Сертак вошел, игра прервалась.
— Сертак! — воскликнул Орасис, вставая ему навстречу. — Ну, каков он из себя?
— Кто? — невинно спросил Сертак.
— Друсс, дубина.
— Большой. — Сертак кинул шлем на узкую койку, отстегнул панцирь и сбросил его на пол Освободившись, он с блаженным вздохом почесал грудь.
— Ну, ты это брось, — мрачно промолвил Орасис. — Рассказывай.
— Правда, расскажи, — вмешался темноглазый Диагорас. — Он не перестает толковать об этом славном муже с тех пор, как ты уехал.
— Ничего подобного, — вспыхнул Орасис. — Мы все о нем говорили.
Сертак хлопнул Орасиса по плечу и взъерошил ему волосы.
— Налей мне, и я расскажу все как есть.
Орасис принес бутыль вина и четыре кубка, а Диагорас притащил стул и уселся верхом напротив Сертака, который растянулся на койке. Четвертый, Архитас, присоединился к ним, принял от Орасиса кубок легкого медового вина и выпил залпом.
— Как я уже говорил, он большой, — начал Сертак. — Не такой высокий, как в песнях поется, но сложен, как небольшая крепость. Какие у него руки? Ну что ж, Диагорас, бицепсы у него длиной с твои ляжки. Волосы и борода темные, но в них уже видна проседь. Глаза голубые и видят тебя насквозь.
 
— А Ровена? — жадно спросил Орасис. — Так ли она красива, как поется в песнях?
— Нет, хотя для женщины своих лет она очень мила. Когда-то она, должно быть, была красавицей. У этих почтенных тетушек ничего не разберешь. Но у нее чудесные глаза и славная улыбка.
— А топор ты видел? — спросил Архитас, стройный, как тростинка, дворянский сын с лентрийского пограничья.
— Нет.
— Ты не расспрашивал Друсса о его подвигах? — спросил Диагорас.
— Конечно, нет, дурень. Может, он теперь и крестьянин, но он остается Друссом. Нельзя ввалиться к нему в дом и приставать с вопросами, сколько драконов он убил.
— Драконов не бывает, — немедленно заметил Архитас. Сертак только прищурился и покачал головой:
— Я выражаюсь фигурально. Короче, они пригласили меня на ужин, и мы говорили о лошадях и о хозяйстве. Он спросил мое мнение о войне, и я сказал, что Горбен скорее всего высадится в Пенракском заливе.
— Тут можно об заклад биться — не прогадаешь, — сказал Диагорас.
— Не совсем так. Если дело верное, зачем же мы торчим тут с пятью полками?
— Просто Абалаин чересчур осторожен, — ухмыльнулся Диагорас.
— В этом-то вся и беда с вами, западными жителями, — вздохнул Сертак. — Вы так сжились со своими лошадьми, что и думать стали, как они. Скельнский перевал — ворота на Сентранскую равнину. Если Горбен займет ее, зимой мы все умрем с голоду — как и половина Вагрии, кстати.
— Горбен не дурак, — возразил Архитас. — Он знает, что всего две тысячи человек могут оборонять Скельн хоть до скончания века. Перевал слишком узок для того, чтобы его армия могла воспользоваться численным преимуществом, а другой дороги нет. Пенрак представляется мне более разумным решением. Он всего в трехстах милях от Дренана, а местность вокруг плоская, как тарелка. Там его армия сможет развернуться во всю ширь и задать нам жару.
— Мне все равно, где он высадится, — сказал Орасис, — лишь бы я оказался поблизости.
Сертак и Диагорас переглянулись. Они оба сражались с сатулами, знали истинный, кровавый лик войны и видели, как воронье выклевывает глаза убитым друзьям. Орасис же — новичок, уговоривший своего отца купить ему чин в кавалерии Абалаина, когда весть о вторжении достигла Дренана.
— Ну а Гроза Рогоносцев? — спросил Архитас. — Был он там?
— Зибен? Да. Он пришел к ужину. Совсем старик. Не думаю, чтобы дамы все еще падали от его взгляда. Лысый, как колено, и тощий, как щепка.
— Думаешь, Друсс согласится сразиться в наших рядах? — спросил Диагорас. — Было бы о чем рассказать детям.
— Нет. У него все в прошлом. Он устал — это сразу видно. Но мне он пришелся по душе. Не хвастун и очень земной. Никто бы не поверил, что о нем сложено столько песен и баллад. Говорят, будто Горбен так и не смог его забыть.
— Может, он и флот-то снарядил лишь для того, чтобы навестить старого друга, — усмехнулся Архитас. — Поделись этой мыслью с генералом — авось он отправит нас всех по домам.
— Неплохо придумано, — ответил Сертак, сдерживая гнев. — Но тогда мы лишимся твоего восхитительного общества, Архитас, — одно другого не стоит.
— Я это переживу, — сказал Диагорас.
— Я бы тоже обошелся без того, чтобы делить палатку со стадом невоспитанных свиней, — да нужда заставляет.
— Ого! — воскликнул Диагорас. — Как, по-твоему, Сертак, нас оскорбили?
— Из этих уст я оскорблений не воспринимаю.
— А вот это уже оскорбление, — сказал, вставая, Архитас. Но суета, внезапно возникшая снаружи, прервала назревавшую ссору. Молодой солдат просунул голову в палатку.
— Сигнальные костры зажглись, — сообщил он. — Вентрийцы высадились в Пенраке.
Четверо офицеров вскочили и принялись облачаться в доспехи. Архитас, застегивая панцирь, заявил:
— Это ничего не меняет. Тут затронута честь. — Скоро ты сам будешь затронут — и я с радостью погляжу, как ты подыхаешь, надутый индюк, — ответил Сертак... — Это мы еще посмотрим, — осклабился Архитас. Диагорас опустил ушные щитки своего бронзового шлема и застегнул их под подбородком, а после с видом заговорщика подался к Архитасу.