Двойной Джарет, или Синица в руках
Нудно зазвонил будильник в соседней комнате. Под утреннее ворчание отца – и что тут за слышимость? – Паштет открыл глаза и застонал. Нет, все это ему не приснилось. Он действительно в этой дыре, и переезд и все предшествовавшие события не привиделись в горячечном бреду. Всю ночь он гонялся за Элькой, которая то хохотала, то смотрела презрительно, поджав губы. Перед пробуждением он ее почти догнал, но она шагнула в открытое окно и растворилась в утреннем тумане. Что-то внутри тупо заныло. Как же все это дико и ужасно! Элина теперь ненавидит его. Кто знает, встретятся ли они еще? Почему-то Паше было невыносимо думать, что она винит его во всем. Но ведь он хотел как лучше. В том числе ей. Смогут ли ей помочь? Хочет ли она сама бросить наркотики?
От всех этих мыслей замутило. Павел рывком сел на кровати и уставился в окно. Погода, под стать настроению, стояла промозглая и унылая. А ведь сегодня в школу впервые идти, тот еще квест…
– Павел, подъем! – В дверях показался бодрый отец. Его грядущий день явно радовал. – Давай, дружок, поторопись! Тебе еще к директору идти, документы оформлять.
Паша вяло поплелся в санузел, ужасаясь, как он причудливо спроектирован и мал. Вот зачем такой длинный и узкий туалет? А крошечная ванная? Больше всего парня изумили окна, связывающие кухню с ванной и ванную с туалетом. Отец, посмеиваясь, объяснил, что так советский человек экономил электричество – днем свет в ванной или туалете можно было и не включать, он попадал туда через кухню. А стенные шкафы и антресоли, понатыканные в самых неожиданных местах, назвал верхом удобства и престижа. Для того времени. – Вы, дружочек, заелись. Выросли в просторных квартирах со всевозможными удобствами и девайсами, а наши родители, да и мы сами в детстве, и не такое видывали. И жили нормально, скажу тебе. Радовались каждому пустяку, ценили то, что имеем. А вот так вот кукситься, что вместо элитных двухуровневых апартаментов оказались в хрущевке, мы бы точно не стали!
Паша лишь глаза закатил, очень уж родитель его любил подобные рассуждения. Мол, раньше было лучше да люди другие жили. Радовались и любили по-настоящему, не то что вы. Может, оно и так, но парень понимал, что родился он именно в это время. При всем желании попасть в славное советское прошлое не выйдет.
– И почему бы не стали? Неужели ты думаешь, что кто-то в здравом уме променял бы двухуровневые апартаменты в столице на вот это вот? – Пашка помотал рукой, указывая на нынешнее убогое жилище.
– А потому, что в то время никаких двухуровневых апартаментов и в помине не было! – захохотал отец, пачкая Пашкин нос пеной для бритья. Намазав себе щеки, Жаров-старший отсмеялся и продолжил: – А если серьезно – не бери в голову, сын. Жить можно везде, даже в самой захудалой деревне. Главное – мотивация. А потом, я бы еще поспорил, где лучше. И не надо хмыкать, – предостерегающе поднял он руку с бритвой.
Павел засмеялся, изображая испуг.
– Да-да. Может, здесь и нет на каждом шагу остановок с табло, где отображаются ближайшие автобусы, зато люди здесь активнее, экология лучше, да и жить в целом веселее. Вот увидишь. – А как же друзья, родственники? – поинтересовался Паштет, намазывая хлеб маслом.
– Есть телефон и Интернет. Не потеряемся. Да и приехать можно – всего-то три часа от Москвы. А друзья… Знаешь, с некоторыми друзьями и врагов не надо.
На этом минутка отеческого внушения закончилась. Жаров-старший как-то помрачнел и продолжил молча бриться. Павлу стало опять грустно. И дернуло его про друзей ввернуть? Если подумать, их толком и не было. Так, одноклассники, с которыми он тусил в клубах и парке, знакомые из секции единоборств, где он много лет тренировался. Никому из них Паша не смог бы открыть душу, поделиться секретом. Про ту же Эльку правду рассказать. Хоть Герыч и допытывался, что там да как, но, скорее, из простого любопытства. А потрепаться парень любил: через день о наркоте знала бы как минимум вся школа.
Говорить о девушке с родителями Паштет, разумеется, не решался.
Становиться нытиком и расстраивать отца не хотелось. Поэтому Жаров-младший решил, что все предстоящее встретит невозмутимо и с юмором, и почувствовал предвкушение. В чем-то батя прав: веселье его ждет невероятное. И началось оно, ожидаемо, с поисков школы.
Павел долго петлял дворами, уткнувшись в Яндекс-карту, пока не узрел между очередными безликими коробками домов трехэтажное серое здание. Обнесенное черным кованым забором с изображениями глобусов и книг, выглядело оно несколько зловеще. Впечатление сглаживала россыпь кленов, расцветивших казенный официоз своими багряными и желтыми шевелюрами. К зданию ползла толпа разновозрастных учеников. Кто-то дрался мешками со сменкой, кто-то оживленно болтал. Стайка старшеклассниц кокетливо захихикала, проходя мимо Паши. В общем, жизнь здесь кипела. Кураж загудел в крови, заставляя парня весело ухмыльнуться.
Внутри серого здания оказалось светло и просторно. Конечно, в фойе не обреталось новомодных турникетов и кожаных диванов, но охранник, с мрачным укором взиравший на учащихся, показался до боли родным. Видимо, у всех школьных охранников такой вид, а может, это профдеформация?
Повесив куртку в раздевалку, Паша выяснил, где канцелярия и кабинет директора, и направился туда. В канцелярии его отправили к завучу, Эльвире Геннадиевне, дородной даме с высокой прической и трогательными усиками. Она тщательно изучила все документы нового ученика, особенно касающиеся успеваемости, и задумалась. Жаров сидел молча, ожидая, что к нему обратятся или куда-то отправят, но Эльвира Геннадиевна продолжала размышлять. Потом она куда-то позвонила, после чего поведала, что вопросами перевода из других школ сама не занимается. Нужно дождаться директора. И зачем тогда так долго все бумажки читала?
Директор оказался ужасно занятым и неуловимым. Полчаса Паша ходил из кабинета в кабинет, везде требовалось подождать. В итоге секретарша бросила ненароком фразу, что лучше явиться после двух. Тогда и педсовет, и встреча с каким-то местным депутатом у Григория Абрамовича закончатся – может, и примет. На изумление Жарова дама надменно ответила, что переводиться надо к началу четверти, а не посредине ноября.
Паша ошалело побрел к выходу – желание учиться здесь и раньше близилось к нулю, теперь же вообще ухнуло в минус. Почему-то удивило, что в школе № 4 до сих пор учатся по четвертям, как в доисторические времена, а не по триместрам, как все передовое человечество. Будто в прошлое угодил: живет в хрущевке, учится по старинке. Наверняка в классах здесь висят черные доски, на них пишут мелом училки, застегнутые на все пуговицы, в роговых очках и с указкой. Правда, школьной формы особо не наблюдалось, по крайней мере в старших классах. Ребята щеголяли в основном в джинсах всех расцветок и мастей и кедах, девушки же демонстрировали фигуру в коротких юбках и облегающих кофточках. На первом этаже Жаров все же увидел форму – ученики младших классов носили темно-коричневые брюки и юбки, а некоторые даже галстуки.
Из столовой, мимо которой он шел, вкусно за пахло, и ноги зажеванного бюрократической машиной Пашки сами свернули туда. Здесь парня ожидало приятное удивление: местные повара готовили еду сами, а не разогревали привозные полуфабрикаты. Также они пекли умопомрачительную сдобу, которой Жаров набил полный рюкзак. Отец готовил плохо, а мама все никак не могла закончить дела в Москве, поэтому желудок Паштета успел истосковаться по человеческой еде.
Паша купил завтрак – приличный кусок запеканки, политой сгущенкой, и какао – и уселся в углу столовой. Выглядела она так же старорежимно, как и вся школа: возле учительской и канцелярии висели какие-то тематические стенгазеты, в коридорах – портреты ученых, был и местный «уголок славы» со списком выпускников-медалистов за все годы существования школы, портретом президента и гимном России. Здесь, в столовке, мотивирующие плакаты тоже имелись. Особенно умилил красный лозунг «Щи да каша – пища наша». Но щей захотелось – значит, не зря его повесили. Способствовал этому запах, доносившийся с кухни. В меню, найденном у входа в столовую, по четвергам как раз значились щи.
