Нелегкая поступь прогресса (СИ)
Остальные солдаты, тем временем, занялись собой и конями: коней повели на водопой, из переметных сумок достали овёс, насыпали его в кормушки и подвесили на морды тех коней, что уже напились. Кашевары развели костры и сноровисто принялись варить обед. До нас дотянуло запахом кулеша на копчёном свином сале. Полковник Эрдоган потянул носом и задумчиво предложил:
— Ваше сиятельство, а не позаботиться ли нам о телесном и духовном здоровье австрияков?
— Каким образом?
— Судите сами: я слышал, что копчёности вредны для здоровья. А поститься, наоборот, полезно, особенно для души. Думаю, артналёта из десятка выстрелов будет довольно, чтобы эти пащенки шайтана пришли в замешательство, а там и придёт время порезвиться нашим кавалеристам. Они не станут далеко гнать австрияков, думаю, довольно будет простой демонстрации нашей бдительности.
— Да, в самом деле, господин полковник, наша задача протянуть время до подхода основных сил, так что командуйте.
Не прошло и двадцати минут, как батарея, прикрывавшая этот проход, повела стволами и дружно рявкнула залпом. Без пристрелочных выстрелов, сразу на поражение. А почему бы и нет? Наши артиллеристы заранее объехали все поле предстоящего сражения, отметили все лога и низины, где непременно будет накапливаться пехота и кавалерия перед атакой. Ну и пристрелялась к ним, как же без этого.
Полуэскадрон гусар и такой же по численности отряд сипахов на рысях вышли из-под прикрытия скальной стены и ударили по ошеломлённому артналётом противнику. Тяжёлые турецкие кавалеристы выстроились в атакующий строй, и никто не мог им противостоять. Гусары прикрывали сипахов с флангов. В сущности, остановить кавалерийский удар способен только правильный строй, например, каре, но на этот раз организовать каре было некому: всё наличное командование погибло от шрапнели и фугасных снарядов.
В общем, наши кавалеристы прошлись по полю, порубали всех, кто пытался организовать хоть какое-то сопротивление, а остальных согнали в кучу и погнали в наш тыл.
На командный пункт поднялся молоденький офицер, с известием от командира кавалерийского отряда, совершившего вылазку:
— Ваше сиятельство, разрешите доложить, атака увенчалась полнейшим успехом, неприятель частично уничтожен, частично рассеян, частично пленён. Нам удалось захватить девяноста восемь нижних чинов, восемь обер и штаб-офицеров и одного генерала. Доложил корнет Рощин.
— Ого! Кто же попал в ваши сети, скажите, Рощин?
— Не могу знать, ваше сиятельство! Капитан Ермолаев отправил меня с докладом сразу, как только мы втянулись на свои позиции.
— Ну что же, пройдусь, полюбопытствую, что за генерал нам попался.
Мне подводят коня, и в сопровождении корнета еду в лагерь кавалеристов. Там уже царит полнейший порядок: пленные солдаты выстроены в три шеренги, перед ними прохаживается, поигрывая крепкой палкой здоровенный сержант, и громко, чётко, доходчиво, кстати, на отличном немецком языке, объясняет правила поведения в плену. Вижу на лице одного из пленных унтеров расцветающий синяк и хорошее рассечение — этот явно не захотел по-хорошему, вот и получил от души, по-плохому.
Офицерам установили одну десятиместную палатку, для генерала выделили четырёхместный шатёр на одного.
— Куда дели раненых? Спрашиваю у Рощина, слезая с коня у генеральской палатки.
— Просто не стали их брать, ваше сиятельство. — отвечает корнет — За тяжёлыми присмотрят легкораненые, а для нас и те, и другие простая обуза и перерасход лекарств.
— Разумно. Передайте капитану моё удовлетворение.
Откинулся полог, из палатки выскочил австрийский солдат, вытянулся передо мной и залопотал на прескверном русском языке:
— Ваша сиятельстффа. Ихь есть деньщик хаспадин генерал…
— Передай господину генералу, что я желаю с ним побеседовать. — обрывая денщика говорю я по-немецки.
Из палатки раздаётся:
— Прошу войти, ваше сиятельство!
Ну, раз приглашают, следует войти.
В палатке уже стоит застеленная складная кровать, стол, пара стульев. Генерал стоит у стола, смотрит гордо, в тщетной попытке сохранить величие. Я смотрю на генерала, слегка приподнимая бровь: да, я младше чином, но, чёрт возьми, это он пленный, а не я. Что-то в глазах моего визави дрогнуло, и он чуточку склоняет голову:
— Фельдмаршал-лейтенант [4] Ойген Франц фон Габсбург.
— Полковник Булгаков Юрий Сергеевич. — отдаю скупой ответный поклон — На правах хозяина поинтересуюсь: довольны ли вы созданными для вас условиями, или что-то следует добавить?
— Благодарю, господин полковник, я вполне удовлетворён. Если мне будет разрешено общение с моими офицерами, то станет ещё лучше.
— Теперь удовлетворите моё личное любопытство, господин генерал: насколько вы близкий родственник царствующей особе вашей империи? Согласитесь, этот вопрос далеко не праздный.
— Соглашусь. Не знаю, удовлетворю я вас своим ответом или огорчу, но нет, я не родственник царствующей династии, поскольку принадлежу к весьма отдалённой ветви рода Габсбургов.
— Если пожелаете написать своим родственникам о произошедшем, можете написать письмо, но прошу вас не указывать подробностей нашей позиции, численности и вооружения. Такие же письма я разрешу написать и вашим офицерам. Вам я ещё позволю написать краткое сообщение командованию, но также попрошу без подробностей.
— Это справедливые требования, господин полковник, обещаю выполнить их.
А я, поворачиваясь к двери, задаю последний вопрос:
— Господин генерал, приношу извинения заранее, но ваше письмо будет прочитано и все нескромные сведения вымараны. Когда к вам прислать офицера за письмом?
— Для писем мне будет довольно часа. Но позвольте, господин полковник, вы не собираетесь меня допрашивать?
— Зачем, господин генерал? Численность и состояние войск, противостоящих мне, хорошо известна. Сорок пять тысяч, в том числе пятнадцать тысяч кавалерии. Артиллерия представлена шестидесятью орудиями полевой артиллерии четырёх, шести и двенадцатифунтового калибра. Интендантское хозяйство также вполне известно, и заодно огорчу вас, господин генерал: в Дунай уже вошел отряд канонерских лодок, так что водные перевозки и мосты через Дунай и крупные притоки через него вскоре окажутся под нашим ударом. В сущности, армия, выдвигающаяся в нашем направлении, обречена.
— Позвольте! — напыжился генерал — По моим сведениям, в вашем отряде более пяти тысяч, ну пусть шесть тысяч солдат и офицеров, а у нас сорок пять тысяч! Это превосходство в семь с половиной раз!
— Ах, оставьте, господин генерал! Вы проводили рекогносцировку в полном соответствии с существующими уставами, на полуторном удалении от максимальной дальности артиллерийского огня. И что? Вы живы только потому, что по вашей группе огня не велось, но ваших коней, оставленных в лощине, накрыли первым же залпом, тем отрезав путь к бегству. Что до личного оружия солдат, то хотите, я продемонстрирую маленький фокус?
— Не знаю о чём вы, господин полковник, но согласен.
— В таком случае, следуйте за мной.
Мы вышли из палатки, и я повёл генерала на импровизированный полигон, где мои сержанты-инструктора тренировали турок в прицельной стрельбе. Только мы появились, прозвучала команда «смирно», и ко мне подошел старший сержант и доложил:
— Ваше сиятельство! Взвод турецких союзников проводит занятия по целевой стрельбе под руководством инструкторов по стрелковой подготовке. Руководитель занятия старший сержант Мохов.
— Скажи-ка, сержант, насколько подготовлены турки?
— У нас уже десятое занятие, поэтому стреляют прилично.
— На какую максимальную дальность научились стрелять?
— Шестьсот шагов.
— Хорошо! А что вы используете в качестве мишеней?
— Камни, положенные на другие камни, ваше сиятельство. Получается наглядно: попал, значит, камень сбил. Не попал — двадцать раз отжался.
— Молодец, Мохов! А теперь покажи австрийскому генералу, как ты обучил своих подопечных. И желательно, чтобы генерал запомнил твой урок. Сможешь?