Хищное утро (СИ)

Она повторяет это из раза в раз, но я не понимаю.
— И что с того?
— Мы любим только один раз, — она качает головой. — Это закон Луны. Я любила однажды, и это была последняя моя любовь. Я не могу любить тебя. Я не могу разделить с тобой вечность.
Шелка над нами качаются, послушные лёгкому ветру. Они — паруса иномирных кораблей, на которых мы прибыли когда-то на проклятую серую землю; они — тени былого, в которых нельзя различить сюжетов; они — пустые полотнища, которых я ещё могу коснуться своей кистью. В шелесте штор шёпот Бездны, и я его слышу.
— Завтра. Ты можешь разделить со мной завтра?
— Завтра? Могу.
— А если я спрошу завтра. Ты сможешь разделить со мной послезавтра?
— Ещё одно завтра? — она смеётся. — Могу.
Я улыбаюсь.
— Тогда я спрошу завтра. И в следующее завтра, и другое завтра, и то завтра, которое будет потом. Это и будет вечность, Сонали.
Она вздрагивает всем телом, в глазах её плещется страх, а прекрасные губы шепчут едва слышно:
— Это не будет вечностью.
— Я колдун, милая. Мы всё знаем о вечности.
Она только качает головой, а потом отбрасывает с лица локоны:
— Твои предки этого не одобрят.
Я дёрнулась, перевернулась на другой бок, — и картинка сменилась.
— Мои предки этого не одобрят.
Я хмурюсь.
— Почему?
Он морщится, как от зубной боли.
— Потому что ты Бишиг.
— Ну и что с того? Бишиги — Большой Род, я вхожу в Конклав, нам принадлежит солидный участок акватории, и мы…
— Вы превращаете людей в големов.
— Что? О Тьма, Нико, это глупые сказки. Големы — они из глины! Чаще всего с добавлением разных видов камня, бетона, арматуры и шарнирных конструкций.
Нико улыбается виновато, — это хорошо у него получается: у него подвижное лицо, и даже аккуратная борода не скрывает живой мимики. Я улыбаюсь ему в ответ и украдкой любуюсь.
— Ты же знаешь, как говорят.
— Много что говорят. Про вас даже в книгах пишут, будто это Сантос Сендагилея убил Последнего Короля, но это же не делает слухи правдой?
Он отводит взгляд, и я смягчаюсь.
— Я ведь не зову тебя сейчас в церковь. Это всего лишь праздник, я же даже не танцую. Что за дело твоим предкам, если мы просто придём вместе?
— Да зачем это? Тем более, что ты не танцуешь! Разве плохо, как сейчас?
А меня вдруг будто холодной водой окатывает.
— Тебе… тебе стыдно быть со мной?
— Бишиг, — он кривится, — ну зачем ты так? Конечно, я ничего такого не…
Нико совсем не умеет врать. Кровь бросается мне в лицо. Уши горят, а краска заливает, кажется, даже светлый скальп под ёжиком волос. Я подтягиваю одеяло подмышки, сажусь и бросаю чары в длинный ряд ламп над кроватью, — они отзываются электрическим треском и бьют в глаза.
— Уходи, — спокойно говорю я. Я вдруг ощущаю, что ужасно устала; руки тяжёлые, а голова холодная и мутная одновременно, как бывает, когда слишком засидишься в мастерской.
— Ну ты чего, из-за такой ерунды?..
— Пошёл вон. Собирай свои шмотки и выметайся.
— Бишиг, ты сдурела? Ночь на дворе!
— Вызовешь машину, на площади есть телефон.
Я — хорошая хозяйка. Я надеваю домашний халат и смотрю, как он, бросая на меня гневные взгляды, собирает по комнате бельё, а потом провожаю через весь дом и сонные дорожки. Жухлые листья оглушительно хрустят под ногами.
У калитки я смотрю ему в глаза. Чему-то во мне больно, но голос не дрожит:
— Я отзываю своё приглашение.
  
xxii
 
Той ночью мне ещё много что снилось: разрозненные, немые, бессвязно перетекающие друг в друга картины. Там была и моя отделённая рука, странно живая в тёмном церковном зале, и рывок горгульи, намотавшей мою косу на шипастый хвост, и чернёный кончик ножа, дрожащий у бледной мужской груди.
Если Ёши и знал, что я вижу его сны, — или сам смотрел мои, — он не намекнул на это ни словом. Он занимался какими-то своими таинственными делами в городе или запирался в мастерской, откуда иногда доносились звуки шлифовальной машины. В какой-то из дней на второй неделе нашего странного брака я обнаружила в супружеской спальне семейство резных зайцев: они сидели, деревянные и довольно грубо сделанные, внутри отключённой ванны. Один смешно сложил уши и к чему-то принюхивался, а другой лежал, уткнув нос в лапы и закрыв глаза.
 
Иногда меня подмывало спросить Ёши, где он пропадает и что делает, — в конце концов, я Старшая, мне положено знать такие вещи. Но всякий раз, когда мы виделись, это как-то не приходилось к слову. Мы встречались почти исключительно за ужином, где Ёши либо молчал, глядя куда-то в потолок, либо вёл с Ксанифом ни к чему не обязывающие разговоры об архитектуре. Ужин заканчивался короткой молитвой, после которой все торопливо расходились по разным углам особняка.
Меридит попыталась отчитать меня за то, что я «оставляю мужа без сладкого». Сладкое, судя по опыту брачной ночи, было весьма посредственное, как будто не малину перетёрли с сахаром, а паслён с песком, но сантимент был ясен; я примеряла на себя так и эдак роль достойной супруги, но она была мне очевидно не по размеру. То есть, я могу, наверное, зажмуриться и потерпеть, но ливины давние слова о проституции как-то подозрительно жгли собой голову.
Что ж: если тебе нужно, чтобы что-то было сделано — сделай это сам, верно? Так, смирившись с полной деловой несостоятельностью супруга и тем, что никаких предложений он, конечно же, не подготовил, я составила свои, а затем назначила ему встречу на шестнадцать часов среды.
Конечно, он опоздал и не извинился. Но, по крайней мере, постучался и, когда я указала ему на кресло, сел, красиво уложив вокруг себя длинные полы шёлковых халатов.
Я выразительно посмотрела на часы, а затем протянула ему бумаги. Ёши принял их довольно изящным жестом в полном соответствии с этикетом, встряхнул в руке, просмотрел первый лист и поднял на меня недоумённый взгляд:
— Пенелопа, что это?
— Список, — любезно пояснила я, — дискуссионных вопросов о нашем браке.
Строго говоря, это была таблица, довольно длинная, из трёх колонок. В левой — разбитые на блоки пункты для обсуждения, в средней я выписала свои предложения, а правый столбец оставался пустым, для дальнейших записей супруга.
Ёши перелистнул листы, ещё раз и ещё, и лицо его постепенно вытягивалось.
— Вы можете заполнить самостоятельно, если вам так будет удобнее, — предложила я, — либо мы можем уже сейчас всё обсудить, я возьму на себя конспектирование.
Ёши смотрел на меня так, как будто я не разговаривала с ним о семейной жизни, а только что кинула в кипящий котёл новорожденного ребёнка, демонически хохоча и пританцовывая. Я выдержала этот взгляд с честью.
Наконец, он хмыкнул и углубился в бумаги, периодически перекладывая верхние листы под низ стопки. Я сидела за столом и механически щёлкала сшивателем.
— «Режим половой близости», — с выражением зачитал Ёши, дойдя, очевидно, до одиннадцатого раздела, — «по репродуктивной необходимости».
— Это моё предложение, — пояснила я, поскольку поленилась дублировать шапку таблицы на все листы. — Принципиальные для меня пункты я выделила красным подчёркиванием…
Он посмотрел на меня поверх бумаг и пробежал пальцем по строчкам.
— «Приемлемые формы околосексуальных, около в скобочках, взаимодействий с третьими лицами». Вижу крестик напротив «пенетративного полового акта» и галочку у «объятий в социальной среде», а также плюс, косая черта, минус в строке «поцелуй длиннее двух секунд и-или с задействованием слизистых». Задействованием, потрясающе. Опять же, красным ничего не подчёркнуто. И почему-то в списке нет стриптиза.
— Допишите.
Я протянула ему ручку. Ёши взял — наши пальцы на мгновение соприкоснулись, — но писать ничего не стал, только постукивал колпачком по листам.
— «Нестандартные формы сексуального поведения», хм, — он выразительно поднял бровь, — не вижу вашей позиции по этому пункту, Пенелопа.