Охотясь на злодея (ЛП)

Я почти не узнаю его.
Это не он.
Мой Юлиан – это хаос, облаченный в плоть, сила природы с громом в голосе, огнем в венах и неукротимым всплеском энергии.
Он просто не может быть… таким.
Я моргаю дважды, но картинка перед моими глазами не исчезает. Я бросаюсь к нему, сердце подскакивает к горлу.
Пистолет выскальзывает из моей руки, когда мои колени с силой ударяются о пол. Я не чувствую удара. Я не могу чувствовать ничего, кроме него.
  
— Юлиан, — хриплю я сорванным голосом. — Блять. Юли…
Я нежно прикасаюсь к его лицу дрожащими пальцами, до ужаса боясь, что он рассыпется в моей ладони. Он не двигается. Его кожа холодная.
Слишком холодная. Я прижимаюсь ухом к его рту, все внутри меня замирает.
На несколько секунд я перестаю дышать, задерживая воздух в легких и игнорируя хаос снаружи, пока вслушиваюсь.
Что, если Ярослав убил его? Почему я раньше не пришел?
Почему…
Один неровный вдох наполняет мое ухо, затем другой.
Поверхностный и хрупкий, но он есть.
Он жив.
Звук вырывается из моего горла. Не знаю, что это – облегчение, ярость, горе – возможно, все вместе. Мои губы дрожат, когда я беру его на руки так осторожно, как только могу. Он издает едва слышный стон, его голова бессильно падает мне на плечо. Кровь просачивается сквозь мою рубашку, горячая и липкая.
Но это значит, что он здесь. Он жив.
Сокрушительное чувство вины и тоски разрывает мою кожу. Мне не следовало отпускать его прошлой ночью. Если бы я его задержал, если бы вылез из своей головы и просто выслушал его, то не нес бы сейчас его едва живое тело.
— Прости меня, малыш, — шепчу я ему в волосы, нежно поглаживая их, потому что он любит, когда я так делаю. — Останься со мной, хорошо? Я вытащу тебя отсюда.
Я закидываю его себе на спину и хватаю за запястья. Он будто стал тяжелее, почти как мертвый груз. Мой позвоночник кричит от боли, когда я поднимаюсь на ноги, но мне плевать. Я бы взвалил на себя тяжесть всего мира, если бы так смог вытащить его отсюда.
— Я держу тебя, — бормочу я, хотя он меня не слышит. — И всегда буду тебя держать.
Нам удалось уехать без каких-либо потерь.
Затем я привез Юлиана в Россию в частное поместье моих дядей в Усть-Коксе, расположенное глубоко в Алтайских горах Южной Сибири.
Оставлять его в Штатах было попросту небезопасно ни для него, ни для моих родителей. О том, чтобы отвезти его в Нью-Йорк, не было и речи, так как именно там Ярослав стал бы искать его в первую очередь. Россия же, по иронии судьбы, безопаснее.
Особенно в резиденции моих дядей, которая спрятана от чужих глаз и не отмечена ни на одной карте, полностью поглощенная сосновыми лесами с горным воздухом, от чистоты которого пробирает до костей.
Получается, наша с Юлианом история замкнулась в круг – мы снова оказались в горах.
Я улыбаюсь, держа Юлиана за руку, пока он спит в комнате, которую предоставили ему мои дяди.
Прошло два дня с тех пор, как мы приехали сюда, а он до сих пор не пришел в себя.
Личный врач дяди Антона сказал, что Юлиан в порядке настолько, насколько позволяют его обстоятельства.
По его словам и словам врача, который был с нами на борту частного самолета, Юлиан получил несколько серьезных травм. Два сломанных ребра – одно сломано, во втором трещина – а также сильные ушибы грудной клетки. Ему зафиксировали ребра, но нужно будет избегать любых сильных ударов или напряжения по крайней мере от четырех до шести недель.
На спине и туловище у него несколько неглубоких рваных ран. Внутренние органы целые, но пришлось наложить несколько швов. Еще легкое сотрясение мозга, разбитая губа, один заплывший глаз и обезвоживание от потери крови. Жизненные показатели стабильны. Врач восстановил ему водный баланс и назначил антибиотики. А еще добавил, что со временем и отдыхом он оправится от физических повреждений.
Но а как же ментальная боль?
Реальность, в которой его собственный отец избил его до полусмерти только потому, что того не утроили его сексуальные предпочтения?
Почему мы живем в мире, где такое вообще возможно?
— Прости, что опоздал, — я подношу его руку к своему лицу, прижимая ладонь к щеке. — И я не только про то, что произошло два дня назад, а вообще за все, малыш. Прости, что мне понадобилось четыре года, чтобы спасти тебя от этого человека.
Мне нужно было забрать его еще в тот момент, когда я увидел, как в лагере его избивал отец. И когда меня выгнали из больницы, я не должен был его оставлять.
Как и сейчас, мне следовало просто похитить его и спрятать от всего мира.
Может, тогда я бы не чувствовал, будто мое сердце вырвали из груди, когда вижу его таким сломленным
И страдающим от боли.
Может, мы могли бы уже быть вместе, не будь я таким трусом, который просто наблюдал издалека и жил в отрицании.
Если бы не строил стену между нами, когда мы могли сблизиться.
Когда я не отвечал на его видео, хотя сохранял их в телефоне и пересматривал с религиозной преданностью.
Если бы я просто… был рядом с ним, как он всегда был рядом со мной.
Он шевелится, и я выпрямляюсь, когда его глаза открываются, – расфокусированные, потерянные. Его левый голубой глаз сейчас не так сильно заплыл, но синяк вокруг него темно-синий, почти черный.
— Юлиан? — я нежно глажу его по волосам. — Ты меня слышишь?
Он моргает несколько раз и лежит неподвижно несколько секунд, как будто не понимает, что происходит. Неужели сотрясение настолько сильное…
Он тянется ко мне рукой, но в тот момент, когда касается моей щеки, его здоровый глаз расширяется, и он опускает руку обратно.
Мне это не нравится.
Обычно он не может перестать прикасаться ко мне, так почему он выглядит так, словно его поймали на чем-то преступном?
Он внезапно приподнимается, а затем громко стонет, вероятно, из-за боли в ребрах, поэтому я хватаю его за плечи и помогаю лечь обратно.
— Не двигайся, у тебя сломаны ребра и еще куча других травм.
Я тянусь к тумбочке и даю ему стакан воды, потому что в горле у него наверняка пересохло. Он просто продолжает смотреть на меня так, словно я призрак, поэтому я подношу стакан к его губам.
— Тебе нужно выпить немного воды.
Он машинально выпивает всю воду.
Капля стекает по уголку его губ, и я вытираю ее, мой большой палец задерживается на его коже дольше, чем нужно.
Блять, я скучал по нему. Скучал по прикосновениям к нему. По тому, чтобы просто быть с ним.
Не могу поверить, что чуть не потерял его.
Юлиан отстраняется, от чего я убираю руку, а в груди у меня начинает ныть. Это первый раз, когда он когда-либо отшатнулся от моего прикосновения.
И это ранит сильнее, чем я готов признать.
Делая вид, что он только что не разрезал меня пополам, я сажусь рядом с ним на край кровати, крепко сжимая пустой стакан, и хладнокровно говорю:
— Как ты себя чувствуешь?
— Где я? — спрашивает он, его голос грубый и более хриплый, чем обычно, пока он смотрит в окно.
Сейчас ночь, поэтому сквозь большие окна в стиле барокко видны лишь несколько садовых фонарей – определенно результат утонченного вкуса дяди Тоши, так как дядя Макс живет с ним здесь просто за компанию.
— В России, — говорю я.
— В России?
— В Усть-Коксе, если точнее. В загородном поместье моих дядей.
— Почему?
— Что почему?
— Почему ты привез меня в Россию?
  
— Потому что так безопаснее, — говорю я как само собой разумеющееся.
— Мне нужно вернуться, — он начинает вставать, слегка постанывая.
— Ты никуда не поедешь, пока тебе не станет лучше, Юлиан, — я толкаю его обратно, твердо, но несильно. — Ты, наверное, еле дышишь, не говоря уже о том, чтобы двигаться.
Он тяжело дышит, подтверждая мои слова, гримаса искажает его красивые черты лица, когда на висках выступают бисеринки пота.