Охотясь на злодея (ЛП)

Вон
— Вперед, вперед!
Я сплевываю кровь на землю под усиливающиеся крики толпы.
Юлиан полуголый подпрыгивает на месте. Его глаза налиты кровью, а под одним даже красуется фингал… не моих рук дело.
А вот что моих рук дело, так это ссадины на его груди. Меньше минуты назад я вколотил этого придурка в землю, но он хорошенько заехал мне кулаком по щеке.
  
Он ухмыляется, жестом призывая подойти к нему, и, пока перевожу дыхание, я смотрю на его левый бок, где по коже расползается огромный синяк.
Они у него повсюду. Синяки, шрамы, следы от ожогов на спине – даже не хочу знать, откуда они. С самого первого дня в лагере, то есть уже больше четырех недель, он постоянно получает новые травмы.
Минимум раз или два в день его ждут в местном медпункте. Сам он туда не ходит, так что его обычно притаскивают туда либо Сайрус, либо Даниил – так зовут их главного охранника, того самого с татуировкой скорпиона, которому, похоже, дали четкие указания сохранить этому самоубийственному ублюдку жизнь.
Непростая задача, учитывая, что он, кажется, искренне обожает бросать вызов всем известным законам физики.
Меньше всего на свете я хочу с ним драться. Он слишком несерьезный на мой взгляд, и связываться с ним – пустая трата времени.
Но все это ради физической подготовки, и мне пришлось участвовать в рукопашном бою с этим ублюдком.
Охранники с обеих сторон обступают нашу импровизированную арену. Нико пытается подраться с Сайрусом, который его полностью игнорирует, поэтому он переключается на двух других парней из чикагской Братвы.
Солнце палит нещадно. Сегодня, наверное, самый жаркий и влажный день в лагере. Пот стекает по моим вискам и блестит на груди Юлиана.
— Дава-а-ай! — кричит он, поднимая свои едва забинтованные кулаки. — Не стой как истукан, Mishka.
Я бросаюсь на него и валю на землю. Сила тяжести тянет меня за ним, и я оказываюсь сверху, мои колени по обе стороны от его талии. Я хватаю его за волосы, с силой откидывая его голову назад, и рычу ему в ухо:
— Я говорил тебе не называть меня так.
— Но тебе это прозвище так подходит…
Я бью его по лицу, и он стонет, но прежде, чем я успеваю впечатать его голову в землю, он отталкивает меня. Неуловимым движением оказывается сверху, бьет меня по лицу, хватает за воротник и рывком поднимает.
— Я перестану называть тебя Mishka, когда ты перестанешь вести себя как ребенок.
— Ах ты чертов…
Я снова врезаюсь кулаком ему по лицу, и он отвечает мне тем же. Теперь мы уже катаемся по земле, деремся и пинаемся, пока все вокруг сходят с ума. Нико кричит: «Добей этого ублюдка!», в то время как сторона поддержки Юлиана также подбадривает его с новой силой.
Они действительно называют его бешеным псом. Я услышал это на днях, когда они обсуждали сегодняшний спарринг и то, как их «бешеный пес» отомстит за то, как я надрал им всем задницы.
Наставники внимательно следят за боем, не собираясь вмешиваться, если только не возникнет угроза нашим жизням. Бой в любом случае не может быть честным, потому что в нашем мире такого понятия просто не существует.
Они лишь хотят быть уверены, что у нас есть необходимые навыки, и именно поэтому я вообще принял в этом участие. Несмотря на мир, из которого я родом, я не дерусь, если в этом нет необходимости.
Но, должен признать, я с нетерпением ждал возможности избить этого придурка до потери пульса.
Он сам напросился.
Больше четырех недель он только и делал, что вызывал меня на бой. Я каждый раз отказывался, так что вместо меня он дрался с Нико. Не то чтобы это было для него наказанием – по физической силе они примерно равны.
Проблема в том, что каждый раз, когда я говорил «нет», Юлиан пачкал мои вещи кровью. Сначала лицо, потом тетради и ручки, затем мою чертову одежду и обувь.
Я чуть не убил его, когда открыл свой шкаф и увидел, что большая часть моей аккуратно сложенной одежды разбросана по всей комнате и испачкана чьими-то явно окровавленными руками. Как будто он пробрался туда сразу после драки, просто чтобы наследить.
Его спасло только то, что он был в горах – собирал дрова в качестве наказания, что с ним происходит постоянно.
Как бы я ни был зол, я был рад, что его не оказалось рядом. Начни я драку, это бы сыграло ему на руку. Он ведь именно этого и добивался – чтобы я пустил в ход кулаки.
А я отказываюсь на это вестись.
Вместо этого я саботировал его и без того шаткие отношения с наставниками. Чтобы они знали, когда он спит на утренних занятиях, а это происходит всегда. Докладываю им, когда он пропускает дежурство, в результате чего ему приходится выполнять всю работу в двойном объеме.
Из-за его лени и нежелания делать что угодно кроме драк, он получает больше всех наказаний.
Выполняет больше поручений, чем кто-либо другой, его почти каждый день отправляют в горы за дровами, и уже три недели подряд признают худшим участником лагеря. И можете быть уверены, в этом есть и моя заслуга.
На четвертой неделе это звание забрал Николай за развязывание драк.
И все же Юлиан – худший.
Громкий, дерзкий и абсолютный идиот. У него средние способности к обучению и такого же уровня навыки разработки стратегий. На занятиях Сайрус подсказывает ему идеи и ответы, иначе его абсолютный идиотизм уже давно бы дал о себе знать.
Единственное, что этому парню не занимать – это идеальной меткости и грубой силы.
А еще хаоса.
И розыгрышей, которые он, кажется, постоянно устраивает своим охранникам и друзьям.
Хотя «друзьям» – это сильно сказано. Двое других парней, сопровождающих его и Сайруса, похоже, уважают его только из-за отца.
На самом деле, кажется, будто они его даже недолюбливают.
Единственный, кто всегда с ним – это Сайрус.
А Сайрус не сын кого-либо из лидеров. Да, я спросил об этом отца, когда звонил ему вскоре после начала лагеря, и он сказал, что происхождение Сайруса держится в строжайшем секрете. Все, что нам известно – что он воспитывается в семье отца Юлиана.
Когда мы заканчиваем драться и пинать друг друга до потери сознания, мы с Юлианом тяжело дышим и едва стоим на ногах. Он выглядит скверно: рот в крови, на груди синяки, пот стекает с висков на вены на шее, скользит по ключицам и спускается на грудь…
Я резко возвращаю взгляд к его глазам, в животе сворачивается неприятное, дребезжащее чувство.
Отвращение. Это точно отвращение.
Мы сверлим друг друга взглядами, зайдя в тупик. Кто-то из нас должен сдаться, и это определенно буду не я.
— И это все, чему вас учат в Нью-Йорке? — Юлиан надувает губы, покрытые кровью. — Я ожидал большего.
Я бросаюсь на него, но когда пытаюсь ударить, он перехватывает мой кулак и разворачивает меня так, что я оказываюсь спиной к его груди, в то время как он все еще держит меня за руку. Затем он заламывает мой второй кулак мне за спину.
— Сдавайся, — шепчет он так близко к моему уху, что дискомфорт пробегает по позвоночнику и проникает в вены. — Или я сломаю тебе руку.
Я рвусь вперед, чтобы высвободиться, но он выкручивает мою руку еще сильнее, и я стону, когда боль разливается и усиливается.
— Ты не сможешь победить меня, Mishka. Это невозможно.
Я откидываю голову назад и бью его в подбородок. В моих звенящих ушах раздается стон, а боль в руке становится сильнее.
Затем, совершенно внезапно, нас оттаскивают друг от друга.
Охранники.
Кажется, один из наставников, наблюдавших за боем, что-то ранее сказал, но я ничего не слышал, пока был зажат Юлианом.
Нет. Я ничего не слышал, пока он шептал мне на ухо.
  
Я сердито смотрю на этого ублюдка, которого, как подозреваю, уронили на голову в детстве. Мы оба тяжело дышим, когда наставник, серьезный мужчина в очках в толстой оправе, говорит:
— Вы оба будете наказаны за то, что не прекратили бой по моему приказу, а также за намерение нанести постоянный или полупостоянный телесный вред.