Охотясь на злодея (ЛП)

Он прищуривается, глядя на меня, а затем переводит взгляд на мою сестру.
— Алина, иди к матери.
Она крепче сжимает мои пальцы.
— Но я хочу остать…
— Все в порядке, — я улыбаюсь той самой улыбкой, которую использую всегда, когда она думает, что папа причинит мне боль.
Неважно, как сильно я пытаюсь оградить ее от этого, она чрезвычайно умна и точно знает, кто стоит за каждыми новыми синяками на моем теле, даже когда я говорю, что упал или просто подрался.
  
Ее пальцы задерживаются на несколько секунд, прежде чем она отпускает меня и неохотно покидает палату.
Когда дверь за ней закрывается, я напрягаюсь. Не удивлюсь, если этот мудак ударит меня, даже когда я лежу на больничной койке с дырой в боку.
Время наедине с отцом кажется смертельным поединком, который я заведомо проиграю. Нет никакого удовлетворения, никакого кайфа, никакого знакомого хруста ломающихся костей под моим кулаком или металлического привкуса крови.
Мои мышцы туго скручиваются, мозг переключается в режим выживания.
Раньше я задавался вопросом, почему отец так сильно меня презирает – почему он всегда смотрит на меня так, словно я не более чем заноза в его заднице.
Всегда недостаточно умен, недостаточно силен, недостаточно хорош.
Просто недостаточно.
Забудьте о любви. Не думаю, что я ему хотя бы как-то нравлюсь.
Единственное проявление отцовской любви я получал от моего деда по материнской линии во время летних каникул в его огромном поместье на Северном Кавказе. Он научил меня ездить верхом, стрелять, гоняться за ветром так, словно завтрашнего дня не существует.
Но он слишком рано умер, а меня выкинули в жестокую реальность, в которой отец обменял бы меня не раздумывая, будь у него такая возможность.
— Как я сюда попал? — спрашиваю я, и мой голос теряет свою насмешливую нотку, потому что не думаю, что того обезбола, которым меня накачали, достаточно, а рана в боку все еще адски болит. Вдобавок ко всему, сейчас я не совсем горю желанием становиться боксерской грушей своего дорогого папачки.
Он стоит во весь рост, руки в карманах, выражение лица торжественное, возрастные морщины вокруг рта кажутся более глубокими. Ярослав всегда выглядел и казался стеной, которую мне никогда не пробить.
Крепостью, в которую никому никогда не разрешалось входить – даже его семье.
— Куда более важный вопрос – как, черт возьми, это произошло? Мало того, что ты запорол любые свои результаты в лагере, так ты еще и в это влез?
— Извини, не знал, что это нападение я мог сам как-то избежать, иначе обязательно сделал все возможное.
Он шагает ко мне, и я поднимаю обе руки в жесте капитуляции.
— Подожди… блять… не знаю. Думаю, это сделала какая-то другая фракция…
— Есть ли у этой другой фракции базы в самом сердце нью-йоркской Братвы?
— Нью-йоркской Братвы?
— Да. Мои источники утверждают, что за всем стоят они.
Мои глаза расширяются, даже несмотря на то, что боль пульсирует в боку, а пот струится по лбу.
— Быть не может… — я давлюсь кашлем, со скрежетом издавая стон, когда острая боль вонзается глубже в мой бок. — Зачем им убивать их же… наследника?
— Ну они же его не убили, верно? Это в тебя, идиота, в итоге выстрелили.
Мои губы приоткрываются, сухие и потрескавшиеся, но я все равно качаю головой.
Это абсолютно бессмысленно.
Каким бы умным ни был Вон, он ни за что не смог бы предугадать, что я приму за него пулю.
— Если бы он хотел моей смерти, он бы не стал оказывать мне первую помощь и фактически спасать мою жизнь, — хрипло отвечаю я, каждое слово дается мне с трудом, так как боль впивается все глубже.
Человек, подаривший мне жизнь, смотрит, как я мучаюсь, но даже не говорит медицинской бригаде дать мне еще обезболивающего.
Опять же, не впервой.
Пока я не нахожусь на грани смерти, ему плевать, насколько сильно я страдаю.
В крайнем случае, он использует это как форму наказания – от имени своих кулаков.
— И ты поверил в эту чушь? — он смотрит на меня свысока. — Боже, какой же ты глупец, Юлиан. Всегда начинаешь доверять людям лишь потому, что они на пару минут проявили к тебе каплю доброты. Вон бросил тебя и оставил гнить на той горе. Если бы наши люди не прочесали каждый сантиметр той скалы, чтобы найти тебя, ты бы уже был мертв.
В ушах звенит, когда я так сильно впиваюсь обеими руками в простыню, что чуть не вырываю капельницу из запястья.
Нет.
Он врет.
Ярослав врет…
— И поскольку мы нашли доказательства того, что это все спланировал Кирилл, война между нашими фракциями началась снова. Так что забудь о любых попытках с ним связаться.
— Подожди… — я кашляю, мой голос хриплый. — Кирилл не настолько глуп, чтобы отправлять своих прямых подчиненных нападать на меня. Поставь себя на его место. Ты бы поступил также?
— Даже если это не его рук дело, за этим стоят его люди, – что еще хуже, потому что это значит, что он плохо контролирует свою организацию. Но это и неважно. Нашему перемирию не суждено было состояться, даже если бы эта идиотская задумка с лагерем в итоге увенчалась успехом.
Он подходит ближе ко мне, и я тяжело дышу, когда его рука сжимает мой подбородок, запрокидывая голову так, что я вынужден смотреть ему в глаза.
— За это лето ты разочаровал меня на целую жизнь вперед, и я больше не потерплю подобного поведения. С этого момента ты будешь подчиняться и в совершенстве играть роль моего наследника, или я позабочусь о том, чтобы твою мать и сестру отправили туда, где ты их никогда не найдешь.
Папа отталкивает меня назад, моя голова ударяется о спинку кровати. Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не издать стон боли. Он считает это слабостью, и, полагаю, часть меня не хочет казаться слабым – не перед ним.
Окинув меня последним свирепым взглядом, он направляется к двери.
Вот тебе и «Выздоравливай скорее, сынок».
Пока он выходит, входит мама, опуская голову, когда он смотрит на нее со злостью, бормоча проклятия о «бесполезном сыне и бесполезной матери».
Точно.
Он думает, это вина моей матери, что я такой «идиот».
— Dusha moya…
Моя душа.
Так меня называет только мама, своим самым мягким голосом.
Я морщусь, потому что истекаю кровью я, но выглядит все так, будто на грани смерти находится она. Она похожа на скелет, когда-то красивое лицо превратилось в обтянутые кожей кости и впалые щеки. Карие глаза, половину которых я унаследовал, осунулись и потухли. Засохшие дорожки слез испачкали ее кожу, а платье, висящее на ней, слишком велико для ее хрупкого тела.
Ее яркие каштановые волосы – всего лишь парик, имитирующий ее настоящие. Она снова потеряла все волосы во время последнего сеанса химиотерапии, вместе с бровями, которые теперь приходится рисовать. Она не позволяет мне или Але видеть ее в худшем состоянии, всегда наносит духи, чтобы скрыть тошнотворный запах антисептика. Но мы видели ее, когда она была слишком слаба, чтобы пошевелиться, слишком слаба, чтобы проснуться или поцеловать нас и пожелать доброго утра.
Я пытаюсь сесть, кряхтя от колющей боли, и она мягко толкает меня обратно и укрывает одеялом.
— Просто отдыхай.
— Я уже не ребенок, — я пытаюсь улыбнуться, но лишь зарабатываю очередной взрыв боли.
— Для меня ты всегда будешь ребенком, — она убирает влажные волосы с моего лица. — Никогда не забуду день, когда ты родился. Ты был таким крошечным, но у тебя были самые редкие, самые потрясающие глаза, и когда ты посмотрел на меня, сжимая мой палец в своем маленьком кулачке, думаю, я влюбилась с первого взгляда. Ты лучшее, что со мной случалось, Dusha moya. Ты же знаешь это, правда? Я так рада, что ты у меня есть.
  
— И я так рад, что у меня есть ты, Mama.
По крайней мере, один из моих родителей любит меня так безоговорочно, что это почти заставляет меня забыть о втором.
Почти.
Она колеблется, затем прочищает горло.