Охотясь на злодея (ЛП)

Назовите это раздражающей привычкой наблюдать, но я бы узнал этого придурка где угодно, скрывайся он хоть под тонной слоев маскировки.
После того как двойник Юлиана заходит в другую комнату, стройный парень, судя по его телосложению, тоже одетый в маску, проскальзывает сквозь толпу и заходит в ту же комнату.
Я прищуриваюсь, глядя на него, пока внутри не начинает нарастать чувство узнавания.
  
Подождите-ка.
Худощавое телосложение, идеальная осанка благодаря полутора десятилетиям непрерывных тренировок в стрельбе из лука…
Гарет?
Да не может быть. Зачем ему приходить сюда, еще и в маске?
Но с другой стороны – а мне зачем это делать? В отличие от него, я к тому же прилетел с другого конца океана.
Я стою на одном месте еще долго после того, как Гарет зашел в комнату. Это так… на него не похоже. Он – квинтэссенция студента-юриста, отличника, педантично относящегося к своему имиджу и тому, как его видят другие, и, безусловно, наименее склонный к насилию среди нас.
Хотя, думаю, с ярлыками в его случаи стоит повременить. У каждого есть темная сторона.
Я стою на месте, размышляя.
Обдумывая свои дальнейшие действия.
Юлиан явно сейчас не с Нико. Потому что его двойник, который втащил его в комнату, – точно не Николай. Почему-то я только сейчас рационально об этом подумал, когда мои глаза больше не застилает красная пелена.
Тому, что я пришел предотвратить, не судьба случиться, так что самое время уйти.
Я должен уйти.
И все же мои ноги несут меня в направлении его комнаты, будучи совершенно незамеченным окружающей меня толпой.
Я замираю перед дверью Юлиана, дыхание становится глубже, а пальцы нерешительно застывают на дверной ручке.
Так же, как и четыре года назад, когда я оказался в месте, где мне не следовало быть.
Из-за этого же придурка.
Это был первый раз, когда я сбежал из дома; первый раз, когда я бросил вызов правилам, традициям и своим основным убеждениям.
Первый раз, когда я использовал свой интеллект, чтобы перехитрить родителей и выскользнуть из зоны их досягаемости.
Я чувствовал себя таким свободным, словно парил в небесах.
Пока меня снова не раздавила реальность.
Тогда, если бы я не стоял перед его дверью, если бы не вошел, мои надежды не разбились бы вдребезги еще до того, как начали сбываться.
Я бы не стал нынешней версией самого себя.
Если уйду прямо сейчас, мне не придется заново переживать этот опыт.
Не придется чувствовать трещины в своей броне, которую я считал непробиваемой.
Справа от меня раздается шум, и я поворачиваю ручку, проскальзываю внутрь и запираю за собой дверь.
Мягкий свет торшера освещает комнату.
Его комнату.
Беспорядочную, хаотичную, с разбросанной по стульям одеждой, раскрытыми книгами, ручками, раскиданными по столу. Он нарисовал пулю в верхнем углу своего блокнота, как ребенок, который калякает всякие картинки вперемешку с текстом.
Сняв маску, я осматриваюсь. На столе лежат несколько разобранных электронных устройств, оголенные провода подключены к странным самодельным кубам. Несколько винтов и штифтов валяются вокруг в полном беспорядке.
Грубый стон привлекает мое внимание к Юлиану, который развалился на кровати.
Одна его рука закинута за голову, футболка измята и выбилась из штанов, джинсы низко сидят на бедрах. Маска со змеями лежит рядом с ним, тускло поблескивая в слабом свете, словно змеи вот-вот выползут и сожрут его заживо.
Его густые брови расслаблены во сне, но в них все еще читается его высокомерие. Губы слегка приоткрыты, пухлые и раскрасневшиеся. Линия челюсти достаточно острая, чтобы кого-нибудь порезать.
Тени смещаются по его лицу с каждым его вдохом, отбрасывая мимолетных призраков на вены на шее и ключицах. На щеке у него небольшой шрам, которого я раньше не замечал. Свежий – на костяшках пальцев. Еще один виднеется в месте, где задрался край рубашки, на его прессе, исчезая под поясом брюк.
Его тело всегда рассказывает какую-то история, и у меня возникает непреодолимое желание прижаться пальцами к каждой грубой линии и заставить их заговорить.
Есть что-то непристойное в том, как он спит – такой беззащитный, такой живой.
Я хочу протянуть руку и раздавить его. Перерезать ему горло или задушить насмерть, чтобы он больше не мог говорить, угрожать мне или писать, когда ему скучно.
Просто чтобы он… перестал нарушать баланс моей жизни.
Моя рука тянется вниз, обхватывая его горло.
И это ощущается как прикосновение к огню.
Сам он не горит, но что-то горит внутри меня. Покалывание пронзает мою руку и тяжелым стуком отдается внизу живота.
Я не сжимаю пальцы.
Не двигаюсь.
Мой большой палец подрагивает на точке его ровного пульса.
Тук.
Тук.
Тук.
Волна головокружения скручивается в груди, подступая к горлу – так же, как и всегда, когда этот придурок находится рядом.
Но на этом все не заканчивается.
Нет.
За этим следует коктейль из чувств, которые я едва могу понять. Ярость, сдерживаемые эмоции и так много… сожалений.
Я даже, блять, не знаю, что хочу сделать с Юлианом.
На самом же деле, я не хочу причинять ему боль. Или хочу?
Вообще-то, да, хочу. Может, если уничтожу его вдребезги, все наконец-то закончится.
Я сжимаю его горло, мой большой и остальные пальцы одним резким движением впиваются в его кожу.
Его глаза распахиваются, медленно моргая. Будь я на его месте, я бы уже потянулся за пистолетом и пустил бы пулю нападавшему между глаз.
Но не Юлиан.
Нет.
Потому что его губы изгибаются в ленивой улыбке.
— Хм-м, ты теперь мне снишься, Mishka?
Мои пальцы дрожат на его горле, и я сжимаю их сильнее, убеждая себя, что дрожу исключительно от ярости.
— Я говорил тебе не называть меня так.
— Пф-ф, так в твоем духе. Ставлю этому сну пять из пяти за реалистичность, — он вцепляется в мое предплечье, его пальцы впиваются в мою кожу, и сквозь меня проносится искра, острая и электрическая.
Я словно оголенный провод.
Чертовски оживший от удара тока его прикосновения.
Одним быстрым движением он лишает меня равновесия. Я спотыкаюсь и падаю вперед, врезаясь в него – грудь к груди, наши ноги неловко переплетены на кровати.
Мои пальцы все еще сомкнуты на его шее, наши лица в нескольких сантиметрах друг от друга, из его приоткрытых губ вылетают вздохи прямо мне в лицо, запах алкоголя проникает в мои ноздри.
— Блять, ты такой охренительно красивый, — его слова, сказанные шепотом и звучащие почти с благоговением, скользят по моей коже, словно теневое проклятие.
Древнее проклятие, которое невозможно снять.
Все дело в его глазах – они и есть источник этого проклятия. Омуты голубого и карего кажутся темнее, ободки вокруг них исчезли, зрачки расширяются, а ноздри раздуваются.
Я настолько поглощен этими крошечными изменениями, ощущением того, как его сердцебиение отдается в моем, что мне требуется несколько минут, чтобы понять: я дышу так же тяжело, как и он.
Наше тяжелое как дым дыхание смешивается между нами.
Прежде чем я успеваю создать столь необходимую дистанцию, он выпускает сдавленный выдох.
— Боже, как же я ненавижу твое лицо.
Затем он наклоняет голову, уничтожая последнюю крупицу пространства между нами, и наши губы соприкасаются.
Мои глаза расширяются, пальцы неконтролируемо дрожат на его горле, когда он трется своим ртом о мой, небрежно, нарочито, его язык высовывается, чтобы облизнуть мою нижнюю губу, прежде чем прикусить. Рука находит мои волосы, он сжимает прядь в кулаке и притягивает меня к себе.
  
Я понимаю, что не дышу, когда боль взрывается на мягкой губе, в которую он вонзается зубами. Металлический привкус заполняет мой рот, а жидкий жар устремляется вниз по позвоночнику, расширяясь в груди и опускаясь все ниже… ниже…