Мы в разводе. Не возвращайся (СИ)

— Арина…
В его низком голосе завибрировало предупреждение.
Мол, не стоит начинать скандал.
— Что? Стыдно? — не унимаюсь я.
Слезы подступают, но я глотаю их.
— Или надеялся, что я буду об этом молчать? Не хочешь признаться детям?
В этот момент в прихожей, привлеченные громкими голосами, в дверях появляются сыновья. Петр и Даниил.
Их лица озадачены, насторожены.
  
Они смотрят на незнакомую женщину в дверях, на меня, бледную и трясущуюся, на отца, который помрачнел еще больше, став похожим на грозовую тучу…
— Признаться в чем? — раздается голос Петра. — О чем вы здесь секретничаете?
  
Глава 8
 
Она
Я не помню, как оказалась обратно в столовой. Ноги несли сами, спасая от того кошмара в прихожей.
Я пронеслась обратно, за стол, нервно подлила себе минералки. Рука дрожала так, что бутылка звенела о край стакана.
Ледяная вода обожгла горло, но не смогла потушить пожар внутри.
— Мама, на вас лица нет. Вы будто привидение увидели! Что происходит? — тихо, испуганно спросила Лена, жена Даниила.
Ее глаза были полны тревоги.
Я не смогла сдержаться. Горькие, предательские слова вырвались наружу вместе со слезами, которые я больше не в силах была сдерживать.
— Происходит то, что мужчинам верить нельзя, — шепчу я, со слезами комкая салфетку в мокрый, бесформенный комок.
Я чувствую себя не лучше, чем эта скомканная бумажка.
— Что? — не поняла Лена, но ее взгляд стал еще более испуганным.
В этот момент входят они.
Все трое мужчин.
Мой муж — бледный, с каменным лицом. Затем — мои сыновья.
За ними вышагивает эта… Эмилия, с наглой, вызывающей улыбкой.
Никита, не глядя ни на кого, двигает для нее стул. Этот простой, галантный жест, который я видела тысячи раз, по отношению к ней выглядит как страшное оскорбление.
За столом воцаряется мертвая тишина. Даже внуки притихли, чувствуя неладное.
И тут мой старший внук, Ваня, тычет в нее пальцем. Его детская непосредственность разрушает ледяную паузу.
— А ты кто? — спрашивает внук.
Его брат-близнец, Саша, поддерживает, оценивающе глядя на ее декольте:
— У тебя платье, как у бабы! — и добавляет. — Только тити больше!
Хихикает.
На секунду в комнате повисает ошеломленная тишина, а потом кто-то из взрослых нервно сглатывает.
И тут до меня доходит.
До этого момента я и внимания не обратила, а сейчас…
Я смотрю на ее платье.
Оно же точь-в-точь, как у меня.
Она еще и платье один в один надела, тварь! Тот же фасон, тот же изумрудный шелк.
Только на ней оно сидит вызывающе, подчеркивая каждый изгиб.
Грудь — большая, налитая, еще высокая, не испорченная тремя вскармливаниями…
Это не совпадение. Это послание и плевок в мою сторону.
Или это — подарок моего мужа? — проносится в голове ледяная, унизительная догадка.
Он нам одинаковые платья дарит?
ЗАЧЕМ?!
Чтобы сравнить молодую и старую?
Чтобы не заморачиваться?!
Я поднимаю на него взгляд. В нем читается недоумение, потом появляется искра недовольства.
Он и не заметил.
Для него мы уже давно просто два разных человека.
Одна — прошлое. Другая — будущее.
Или просто смотрел лишь на нее, а на меня и внимания не обратил.
Боже, зачем я только старалась выглядеть на все сто процентов?!
Ему же плевать, хоть в платье я или в мешке из-под картошки!
Ему ПЛЕ-ВАТЬ на меня, она — его отрада…
И в этот момент мне становится так больно, так мучительно больно, что я ничего, кроме этой боли, больше не чувствую.
Она меня ослепляет. Она меня будоражит.
Она поднимает в ответ во мне что-то такое темное, глубинное.
То, что заставляет меня отбросить вилку, она со звоном падает на тарелку.
— У вашего отца есть одно объявление, — смотрю на него. — Вперед.
— Баба не в настроении, — задумчиво произносит Саша. — У нее эти… как его… ПСМ! — выкрикивает.
— ПМС? — подает голос Эмилия.
Негромко, но голос у нее хорошо поставлен.
Она сразу привлекает внимание к себе, к своей персоне.
— Не думаю, что у вашей бабушки, — подчеркивает мой статус. — ПМС.
Будто я — не жена, но только бабушка.
— В таком возрасте они и прекращаются, — позволяет она легкий смешок.
Ее слова — удар ниже пояса. Публичное напоминание о моих годах, о том, что я уже «не в том возрасте». Я вижу, как мои невестки замирают, а сыновья хмурятся. Даже они поражены ее наглостью.
Взгляд Оли заостряется.
— А вы, простите, кто? — интересуется она. — Не расслышала. Кроме того, что вы явно подражаете нашей маме. У вас и платье, и прическа, какую она носила раньше.
— Никита, ты не хочешь ничего рассказать детям?! — произношу я.
У него такой взгляд, будто он не хочет, но его вынудили.
Ах, страдалец…
— Прошу тишины, — откашливается муж.
Все внимание — на него.
— Мы с вашей мамой разводимся, — произносит он голосом, которым объявляют приговор.
Сразу же поднимается гвалт голосов.
— Что?
— Почему?
— Баба, что такое развод?!
Только дочь молчит, пьет сок.
Взгляд — в тарелку.
Я разрываю салфетку на две части и встаю, опираясь на спинку стула.
Пусть я возвышаюсь над ними, над этими предателями — мужем и его шалавой — хотя бы так!
— Нет, Никита. Не так! Скажи правду. Такой, какая она есть! Это ТЫ, ТЫ со мной разводишься! — вырывается. — Это ты захотел уйти.
Лицо искажает судорога. Больше нет сил держать улыбку.
Смотрю на старшего.
— Ваш папа недавно сказал, что только по залету на мне женился. Что устал притворяться. Что всего этого… он не хотел… — обвожу стол рукой.
Последние слова повисают в мертвой тишине. Никто не дышит.
На лицах детей — шок, боль и полное опустошение.
Их мир, их уверенность и вера в нашу семью, только что рухнула у них на глазах.
  
Глава 9
 
Она
— Арина. Ты это зря, — с трудом выдавливает муж, его лицо искажено гримасой, в которой смешались стыд и злость.
Он пытается сохранить остатки контроля, крепко сжимает столовые приборы.
Мельком оглядывает детей, никто из них не смотрит ему в глаза.
Все застыли в шоке.
Муж смотрит на меня.
С яростью.
Он в бешенстве, что я взяла и вывалила это на всеобщее обозрение.
При сыновьях.
При их женах.
При внуках!
Я выпрямляюсь еще сильнее.
Несмотря на желание свернуться эмбрионом и спрятаться где-то в углу, далеко-далеко отсюда, я держусь.
Спина натянута струной.
— Пошел. Вон!
Говорю я четко и холодно.
Так, что мой голос слышит каждый замерший за столом.
Мой палец указывает на дверь.
— Ты сказал, что устал притворяться. И я освобождаю тебя от необходимости притворяться, от необходимости играть роль радушного отца, свекра и деда. Мы — больше не часть твоей семьи. Теперь ты — сам по себе! Тебе больше нет места на семейных ужинах! Убирайся и прибери за собой… грязь, — говорю я, посмотрев на шлюху, которую он осмелился завести в дом и усадить за стол.
Его лицо белеет. Он не ожидал такого. Ожидал слез, истерики, мольб — но не холодного, бесповоротного изгнания.
И тут начинается хаос.
Внуки начинают реветь. Чуткие детские сердца первыми считывают катастрофы.
Саша, который младше всего на пару минут, бьется в истерике:
— Деда нас не любит! Плохой дед!
Иван, немного подождав, тоже заводит рев.
Причем, в несколько раз громче Ваньки.
Он вскакивает и, покраснев, орет:
— Тогда мы тебя тоже не любим! Тогда уходи. УХОДИ! УХОДИ!
— Ты совсем охренел, ты… — сипит Петр, сжав кулаки.
Оля пытается ему что-то сказать, но он не слушает.
  
— Еще и притащил…
— Милый, тише.
Средний сын хмыкает: