Мы в разводе. Не возвращайся (СИ)

Ее внимание — постоянное, непрекращающееся.
Разговоры, совместный досуг.
Когда я на работе, то обязательно — переписка.
Такое чувство, будто она меня душит, душит своим вниманием.
Все чаще я прихожу к мысли, ужасаясь где-то внутри: ради этого я порвал длительные, стабильные отношения?
Повелся на соблазн, на мокрую, тугую писечку, на красивую мордашку, а что получил…
  
Иногда, в редкие моменты, когда Эмилия спит, я просыпаюсь и просто пялюсь в потолок.
Как быстро остыло все…
Как быстро огонь, который не давал мне покоя, превратился в тлеющие головешки!
Но, самое страшное, что мне даже, когда я наедине сам с собой, признаться не получается о том, как сильно я сглупил.
Как провалился с этой новой жизнью!
Эмилия будто не замечает моей отстраненности.
Или, наоборот, замечает, поэтому старается изо всех сил держать меня как можно ближе к себе, забивая расписание до последней минуты, таская на самые разнообразные праздники.
Именно на одном из таких мероприятий, на вернисаже молодого художника, я случайно услышал обрывок разговора.
Две женщины, немного знакомые на лицо, перешептывались, бросая в мою сторону косые взгляды.
Краем уха услышал обрывки беседы.
— …бедная Арина, после всего, что случилось, теперь еще и мама…
— …да, старуха долго болела, но все равно это такой удар…
Слова долетели до меня сквозь гул голосов и звуки джазового ансамбля.
У Арины умерла мама?
Ледяная волна прокатилась по спине.
Я отстранился от Эмилии, которая увлеченно обсуждала технику мазка, и почти бегом бросился к выходу, набирая номер Петра.
Должен ответить!
Голос у старшего сына был странный, сдавленный, но не злой.
— Алло. Петр, не бросай трубку. У Ариши умерла мама?
Я и сам не заметил, как назвал бывшую жену ласково.
— Бабушка умерла, — подтвердил сын без предисловий. — Похороны послезавтра.
Бабушка Петра.
Мама Арины.
Моя теща…
Она поначалу относилась ко мне предвзято из-за ранней беременности дочери, но потом полюбила меня.
Первое оцепенение прошло и внутри закипела обида.
— Почему мне не сказали? Почему я должен узнавать от чужих людей? — спросил я злым голосом.
На том конце провода — ледяная пауза.
— А что? Тебе это интересно? — усмехнулся Петр, и в его смехе — вся накопившаяся горечь. — Бабушка долго болела. То, что ее однажды не станет, было ожидаемо.
Его слова — как напоминание, что я — больше не часть их мира, я сам себя исключил.
— Я, что, чужой человек?! — вырвалось у меня, и голос сорвался.
Я все еще не мог это принять.
И тогда сын вернул мне слова.
Те самые, что я швырнул Арине в лицо в нашей гостиной. Он произнес их с убийственной, отточенной точностью.
— Ты этого не хотел. Не так ли? — сказал он, и в трубке слышно было, как он с силой выдыхает. — Целых двадцать семь гребаных лет не хотел! Так что мы не стали тебя беспокоить.
Кровь бросилась в голову. Унижение и злость душили меня.
— Твою мать, прекрати! — прорычал я в трубку, теряя остатки самообладания.
Его голос мгновенно изменился. Вся издевка исчезла, сменившись низким, опасным, звериным рыком.
— А мою мать… — мрачнея, сказал он. — Мою мать даже словами трогать не стоит. Ясно?!
Между нами на секунду повисла мертвая, звенящая тишина. Полная ненависти, боли и обид, раны от которых не затягиваются.
Связь обрывается.
Петр так и не сказал, где будут поминки.
Но я узнал, это было несложно.
И я собрался пойти.
Я должен был.
Из уважения к теще.
Не для того, чтобы показаться.
Просто потому что это была последняя ниточка.
И точно то мероприятие, с которого меня не прогонят…
Я должен был посмотреть в глаза своей бывшей жене. Возможно, в последний раз.
  
Глава 17
 
Он
Я стою среди собравшихся, пытаясь быть незаметным, но чувствую на себе десятки взглядов.
Шепотки за спиной.
— Смотри, это же он…
— Как он посмел прийти…
Я как незваный гость.
Но мне плевать.
Все мое внимание сосредоточено на Арине.
Она стоит у гроба, прямая и невероятно хрупкая одновременно. В черном платье, которое я не узнаю.
Новое. Купленное без меня.
Кто-то подходит к ней, выражает соболезнования, она кивает, ее лицо полно грусти.
Я смотрю на нее и в груди печет.
Меня тянет к ней.
Распахнуть объятия, чтобы она в них нырнула, укрываясь от всех невзгод.
Быть нужным — пульсирует во мне потребность.
Не просто нужным, как функция, и не просто для кого-то, но именно для нее.
Это чувство пронизывает насквозь, как острая игла.
Мне даже приходится спрятать руки в карманы брюк, так велик соблазн…
Мы с Ариной пересекаемся взглядами.
Случайно. Мимоходом. Но этого достаточно.
Несколько долгих секунд между нами будто толстый канат связи.
В ее глазах — не ненависть. Не злость.
Там океан усталости, боли и… чего-то еще, чего я не могу расшифровать.
В этой тишине, в этом взгляде, вся наша жизнь.
Все двадцать семь лет.
Первая встреча, свадьба, рождение детей, ссоры, примирения, горячие ночи, тихие вечера, ее смех, ее слезы.
Было много всего, неужели я запомнил только плохое?
Этот вопрос раскаленной вонзается мне в сердце.
Арина отводит взгляд первой. Разрывает эту невыносимую связь.
Словно щелкнет выключателем.
И снова становится чужой.
Недоступно и отстраненной.
А мне, как никогда раньше, хочется быть рядом.
С ней.
Так сильно, как не хотелось этого даже в молодости…
Сердце постукивает нервно, жар…
Пот ползет даже по шее.
Что это со мной?
* * *
Позже, когда мы оказываемся на поминках, а народ расходится к столам, я набираюсь духу.
Воздух в поминальном зале — густой и тяжелый, пахнет цветами и едой.
Я подхожу к бывшей жене.
Мои ладони влажные, сердце колотится где-то в горле.
С обоих сторон Арину обступают сыновья как телохранители.
Петр и Даниил.
Их лица напряжены, взгляды — откровенно напряженные.
Они готовы в любую секунду встать между мной и их матерью.
— Все хорошо, — успокаивает их Арина тихо, но уверенно.
Ее рука легонько касается руки Петра.
Я глотаю ком в горле.
— Прими соболезнования, — выдавливаю я. — Она была хорошим человеком.
На миг кажется, что Арина что-то скажет — колкое и острое.
Ее губы чуть приоткрываются, во взгляде мелькает тень сильной эмоции.
Но она лишь сжимает губы плотнее и кивает.
Сухо, официально. И отворачивается, давая понять, что разговор окончен.
Но я не могу уйти.
Чувствую, что на поминках мое присутствие вызывает ажиотаж. Я — главный экспонат на этом траурном мероприятии. Все смотрят, обсуждают. Я пытаюсь сделать вид, что не замечаю, но каждый шепоток, каждый украдкой брошенный взгляд — как укол булавкой.
А я не могу отвести взгляд от Арины. Она двигается по залу, говорит с гостями, ухаживает за пожилыми родственниками.
Она — стержень, вокруг которого все вращается.
Она была близка с матерью, и Нина Александровна была хорошей тещей.
Лучшей, чем я того заслуживал.
Она всегда принимала мою сторону в ссорах, говорила Арине: «Детка, ты его спровоцировала».
А я… я даже не поехал к ней в больницу.
После расставания с Ариной.
Ни разу.
Я хочу поговорить с женой.
Объяснить? Извиниться? Я сам не знаю.
Просто поговорить.
Но между нами — пропасть, сотворенная моими же руками.
И вдруг мой взгляд цепляется за деталь. Маленькую, но такую знакомую, что у меня перехватывает дыхание.
Внезапно замечаю, как Арина ест помидор.
Она отрезала кусочек от ломтика на своей тарелке. Но прежде чем отправить его в рот, она посыпает солью и выдавливает немного лимонного сока сверху.