Я тебя не любил... (СИ)

Возможно, даже большей, чем у меня.
Не выдержал.
Мои ладони накрыли ее голову. Пальцы запутались в волосах, пока с силой не прихватили их, жестко удерживая девушку перед собой. Из моего рта вырвалось сдавленное шипение, на грани стона.
Меня несло. Не остановить.
— Охуеть. Вот так, девочка, — плавно задвигал я бедрами, начиная осторожно насаживать на свой раскочегаренный вожделением ствол рот Ани. — Вот так.
  
И быстрее.
И глубже.
Кайфуя безбожно оттого, с какими сладостными звуками я погружался в ее влажное тепло снова и снова. Уже ритмично ударяясь головкой в ее горло. Жестко.
Жадно!
Сходил с ума, видя, как из уголков глаз жены все-таки сорвались слезинки и исчезли в волосах. Боже.
Мне пизда!
Совершенно точно так и будет, потому что Аня, одной рукой вцепившись в мою задницу, второй уже расстёгивала на себе пуговки полупрозрачной газовой блузки, добираясь до груди. Сдирала вниз чашечки бюстгальтера, открывая мне вид на перенапряженные пули сосков.
А затем опустила руку вниз и через ткань брюк прошлась у себя между ног чуть надавливая.
Закатила глаза.
Застонала гортанно, обжигая меня резонирующим звуком нашего обоюдного сумасшествия.
И меня сорвало с петель. В моменте вынесло к хуям в соседнюю галактику, где я уже не имел сил сопротивляться своим порывам. Я еще сильнее прихватил Аню за волосы, а второй рукой погладил ее горло, заставляя максимально расслабить мышцы, а затем надавил на скулы, фиксируя для себя прямую дорогу в чертов рай.
И замолотил бедрами, накачивая ее собой, пока меня не разнесло в мясо.
Жесть…
В пах саданула жаркая молния, а я едва пополам не сложился, так меня накрыло мощным и крышесносным оргазма. Когда ты — уже не ты, а оголенный провод.
Когда мозги — в кашу. Когда легкие ревут, задыхаясь от перенапряжения. И ты давишься собственным сердцем, потому что ему уже преступно мало места за ребрами.
Оно выпрыгивало из груди.
Чтобы только очутиться в ногах у своей богини.
Блядь…
Разве так вообще бывает? Чтобы на износ и как в последний раз? Чтобы до боли!
Чтобы до микроинсульта! Чтобы никогда вот так и ни с кем. И все, что было до — уже не вспомнить. И не сравнить, потому что сравнивать просто не с чем.
И эти последние толчки — они важнее воздуха. И тело душил не просто оргазм, а нечто большее, что-то, чему еще не придумали названия и описания. Это — пик.
Просто стоять, смотреть в глаза своей персональной погибели и умирать от наслаждения, видя, как она глотает все до последней капли.
А перед глазами неоновыми буквами светилось ярко лишь одно:
— Мало мне, — прохрипел я едва ли ворочая языком, а затем дернул Аню на себя, в одно движение закидывая ее себе на плечо, и понес дальше.
В спальню.
Дрожащими руками вытряхнул ее из одежды. Чуть не отдал богу душу, раздеваясь сам и видя, с каким голодом смотрит на меня жена. А там уж, как ей отказать, этому призыву во взгляде?
Никак. И не собирался. Потому что уже опять был готов, вибрируя от нетерпения всем телом.
Мне надо было ее присвоить. Пометить. Заклеймить. Чтобы у нее двадцать пятым кадром на подсознании всегда подсвечивался неоспоримый факт — она моя!
Ошалел, когда рванул к ней и снова врезался в ее рот поцелуем. Накачивал собой, чувствуя, как ее руки суматошно и с жаждой шарят по моему телу. Как она вскидывает ко мне бедра, тем самым умоляя наконец-то выдать и ей порцию сладкого.
Кто я был такой, чтобы ей отказывать?
Оторвался от нее, крутанул резко, укладывая ее набок. Быстро провел рукой по разбухшим складочкам, размазывая сначала пальцами, а потом и головкой члена ее очевидную влажность.
— Течешь, Аня, для меня течешь, — прошипел я, большим пальцем выводя, едва касаясь и без настойчивости, круги на пульсирующем клиторе, дразняще раскачиваясь на самом входе и слушая, как она в горячечном полубреду скулит, смотря на меня умоляюще.
Ей так хотелось, чтобы я врезался в нее.
Вдолбился до самой матки.
Но я медлил. И форменно перся.
Потому что понимал — мне нужно запомнить Аню такой. Моей. И на все согласную, лишь бы я сейчас ее не бросил. Был с ней. Делал все, что мне заблагорассудится.
Потому что ей это понравится.
Сука! Ебучая жизнь!
— Паш…
Головка скользнула в ее жар. И тут же выскользнула с умопомрачительным звуком давно уже растравленной донельзя похоти.
— О боже... — всем телом дернулась она, дрожа и с остервенением кусая губы. — Еще.
— Вот так?
На сантиметр глубже. И снова обратно.
— Да, да…
Пальцы потонули во влаге, медленно, с оттяжкой поглаживая каменный от перевозбуждения клитор. Вверх. Вниз. И снова вверх.
Охуенно.
Ее уже лихорадило. Меня тоже.
Но я больным, совершенно поплывшим от любви и страха взглядом жрал ее, но продолжал эту чувственную пытку. Боясь отпустить этот момент — когда я все еще всецело нужен ей. Потому что совершенно точно знал, что будет дальше.
Знал! И это знание изнутри меня ломало, превращая в мешок, набитый кровавой костной трухой.
— Трахни меня, Паша... пожалуйста.
Да к черту все!
Чеку сорвало. И меня тоже. Вонзился в нее в одно движение и по самые яйца словно в рай попал. Услышал ее протяжный, наполненный запредельной эйфорией стон — и сам расплавился от кайфа. Принялся двигаться, словно поршнем, жадно и жестко — и забыл собственное имя.
Трахал ее самозабвенно, ощущал, что оргазм уже лижет мне пятки, шарашит раскаленной молнией по позвоночнику, растекаясь огненной лавой по венам и оседая вниз живота крутым кипятком. Но отпустить себя с поводка не мог.
Притормаживал, когда накрывало почти с головой и до одури. Рычал! Остывал на градус. А затем снова в бой с тенью.
Валял Аню по кровати бесконечно. То переходил на нежный, полный отчаянной мольбы, неспешный темп. То снова драл ее как не в себя, заставляя ее орать от очередного сладкого финиша на моем члене. Она сорвала голос. Шептала что-то бессвязно, в полубреду, утверждая, что больше не может.
А я снова и снова набрасывался на нее и трахал, как в последний раз. Только чтобы он не стал последним.
Запоминай, девочка.
Запоминай меня!
Скривился от собственного бессилия, а затем перевернул Аню на живот, заставляя поджать под себя колени. Утрамбовал ее лицо в подушку. А там уж снова вписался в ее разбухшую от моей алчной похоти глубину. И наконец-то вжал метафизическую педаль газа в пол, позволяя себе рухнуть в пропасть, что звалась счастьем.
В последний раз…
Аня, затраханная до невменоза, уснула спустя всего секунду. Я же, в темноте спальне, озаряемой лишь столицей, страдающей хронической бессонницей, лежал и как одержимый пялился на нее. На ее до боли прекрасное лицо. На пухлые, чуть приоткрытые губы, которые я все-таки не удержался и легонько поцеловал.
А затем, тяжело сглотнул, бьющееся где-то в горле сердце и тихо прошептал, хоть и знал, что она меня не услышит:
— Я люблю тебя, малышка... Но мне придется сделать тебе больно. Прости.
Завернул Аню в свои объятия, крепко так, что она даже во сне тихо пискнула и завозилась. А я улыбнулся, целуя ее в макушку и укладывая себе на грудь, да так и пролежал до самого утра, не в силах заснуть. Лишь плавал в какой-то прогорклой дреме и пытался надышаться этой близостью. Воздухом, что пахнет моей женой и сексом. Ощущением до одури пиздатым, кода можно до бесконечности прикасаться к ней, пропускать через пальцы шелк ее волос и дуреть оттого, что она моя.
Пока что…
Рассвет забрезжил преступно быстро, но перед смертью, как говорится, не надышишься. С огромной неохотой оторвал руки от девушки и соскоблил себя с кровати, в последний раз мысленно фотографируя на память разморенное сном тело Ани. Поцеловал ее в упругую ягодицу, что сбежала из-под одеяла.
  
И пустил себя под откос.
Встал. Потопал в душ. Каждый шаг — как по горящим углям. Под обжигающе горячими струями стоял долго, собираясь с силами, чтобы до конца довести то, что должен. Но они никак не находились.