Опьяненная любовью (ЛП)

Толкаю дверцу, и её лицо мгновенно искажается такой гримасой, какой я никогда у неё не видела. Она приближается стремительным, размашистым шагом. Втайне молюсь, чтобы она не начала кричать, потому что никакого упрека я сейчас просто не выдержу. Выхожу из салона — изломанная, обессиленная и раздавленная тем, что со мной сотворили.
Зубы стиснуты, плечи окаменели, а внутри всё переворачивается. Дама останавливается прямо передо мной, а у меня не находится ни одного внятного слова для объяснений — я чувствую себя слишком покалеченной. Смиренно опускаю голову в гробовом молчании, готовая к тому, что меня обвинят в попытке защитить себя, готовая почувствовать себя еще более грязной, чем прежде.
  
Но она резко прижимает меня к своей груди, в щепки разрывая любые мои попытки удержать равновесие. Я ломаюсь как маленькая девочка в объятиях матери, пока её ладони укачивают меня размеренными, нежными движениями. — Всё хорошо, всё уже позади, — выдыхает она шепотом, и эти слова словно срывают замок с самой хрупкой, надломленной части моей души. Судорожный всхлип вырывается из груди, и одинокая слеза перерастает в надрывный плач. Прячу лицо в изгибе её шеи, бессвязно бормоча невнятные слова. Я слепо цепляюсь за эту чистоту, которую излучает её тело, за безупречную белизну и покой её одеяний. Удерживаю её изо всех сил, пытаясь спрятаться от самой себя.
Снова оживает жгучий стыд от пережитого обмана, от поруганной плоти; в деталях воскресает тот проклятый день, когда я неистово желала умереть, та бездонная боль, которой я так и не смогла дать имя. Прорывается наружу всё то, что заставляет меня чувствовать себя ущербной.
Дама бережно гладит меня по голове, запуская пальцы в распустившиеся волосы, и мне хочется, чтобы это длилось вечность.
Она убирает спутавшиеся пряди мне за уши, и её абсолютное хладнокровие мало-помалу усмиряет бурю в моей груди.
Грохот шагов и суета стражи возвещают о прибытии кортежа принцев.
— Вирджиния, немедленно уведи её в мои покои, — чеканит она приказ, разворачиваясь навстречу королевским машинам с яростным, обжигающим огнем в глазах.
Вирджиния мягко подталкивает меня к главному входу. Шаг за шагом, на ватных, едва держащих тело ногах, я бреду мимо дворцовых слуг, которые бесцеремонно сверлят меня навязчивыми взглядами, заставляя чувствовать себя во всём виноватой. Утыкаюсь глазами в пол от удушающего уныния. Я грязная.
— Чтобы это было в последний раз, — леденящий, непреклонный голос Придворной дамы громом разносится в воздухе. Я слегка оборачиваюсь, ровно настолько, чтобы увидеть Артура: его костяшки пальцев сбиты в кровь. Она наставляет на него указательный палец: — Чтобы вы больше никогда не смели подвергать Лавинию опасности.
Потрясенно приоткрываю рот. Она защищает меня? Действительно приняла мою сторону? Ощущение такое, будто тебя всю жизнь безжалостно втаптывали в грязь, и вдруг удары прекратились… совсем немного, но для меня это настолько спасительно, что кажется, будто я могу коснуться неба руками. Из груди вырывается рваный, неверящий вздох облегчения.
— Я обязан её увидеть, — умоляет Артур, но Дама жестко пресекает его попытку сделать шаг вперед.
Вирджиния тянет меня за рукав, и я поднимаюсь по ступеням с расколотым разумом под недоуменными взглядами придворных. Они наверняка гадают, что за чертовщина стряслась в этой глуши, раз превратила живую девушку в пустую, бледную куклу, которую выворачивает наизнанку от тошноты.
Бреду на автопилоте по бесконечным переходам; Вирджиния останавливается и распахивает тяжелую дверь, ведущую в личные покои Придворной дамы. Подальше от чужого любопытства, подальше от принцев с их изощренными коварными планами, подальше от любого внешнего мира. Опускаюсь на край постели, и гробовая тишина вокруг резко контрастирует с оглушительным хаосом в моей голове.
— Тебе нужно уснуть, Лавиния. Покой пойдет тебе на пользу. — Она нежно касается моей щеки.
Я испуганно отпрядываю назад; дикая паника вновь берет меня в заложники, а воздух со свистом покидает легкие. — Я… я грязная?..
В её глазах залегло немое, глубокое понимание. От моего вопроса в её лице что-то безвозвратно ломается. — Ты никогда ею не была.
— Я грязная, — этот шепот тонет в слезах, которые без конца катятся по лицу.
Она убежденно качает головой в знак отрицания, но всё, что я физически ощущаю, — это гнилой запах собственной кожи, отравляющий воздух в комнате. Она пытается протянуть руку к моему предплечью, но я грубо отвергаю это прикосновение и принимаюсь с новой силой раздирать кожу. Ногти импульсивно, безумно впиваются в плоть, пытаясь с мясом вырвать эту скверну.
Я не могу остановиться.
«Вам лучше поскорее закрыть это дело, синьорина Лайен. К несчастью, у нас нет весомых улик в вашу пользу».
Я не могу проснуться.
«Мы можем легко уладить это мирным соглашением, которое принесет выгоду обеим сторонам. Что скажете?»
Я не способна вернуться в настоящее.
Лавиной возвращаются судороги и жгучая боль внизу живота, приносившие мне когда-то постыдные, невыносимые мучения. В глазах всё окрашивается в багрово-черные, фиолетовые тона — точно такие же, что пачкали мои бедра и стекали по ногам. Я помню каждую деталь: заговорщические знаки между комиссарами полиции, их подлые попытки извратить мои слова, продажных, скользких адвокатов — всех тех тварей, что не поверили в пережитый мной ад.
Легкое прикосновение возвращает меня в реальность. Судорожно моргаю, с трудом переводя дыхание; лоб покрыт липким потом. Надо мной склонилось лицо Дамы, изучающее меня глазами, полными слез. Рядом со мной на кровати сидит Вирджиния. Каждая из них мертвой хваткой удерживает меня за руки, не давая шевельнуться.
Чувствую укол, а затем внезапная волна жара от тыльной стороны правой кисти стремительно распространяется по всему предплечью. Опускаю взгляд: лекарь возится со шприцем, пока второй боец аккуратно заматывает мои раны белоснежными бинтами. Перед глазами всё плывет, чувства окончательно притупляются, и беспамятство затягивает меня на самое дно.
Артур
Время еще никогда не текло с такой изуверской медлительностью.
Я обреченно созерцаю тяжелую дверь с позолоченной ручкой. Она заперта уже больше часа, и за это время никто, кроме королевских лекарей, не переступал этот порог.
Каждый, кто проходит по коридору, застывает в полнейшем изумлении, обнаружив меня в жилом крыле челяди. Они подобострастно склоняют головы, а затем поспешно удаляются в гробовом безмолвии. Я остаюсь сидеть, прижавшись спиной к стене, пока мысли заплетаются в тугой, неразрывный узел.
«Как я допустил это? Зачем я притащил её в этот замок? Почему оказался бессилен её уберечь?»
Я ведь лично клялся, что буду защищать её до последнего вздоха. Это было нашим негласным правилом номер три, скрепленным между леденящими стенами крошечного домика на окраине. Осознание того, что я с треском проиграл эту битву, уничтожает меня.
В тот день в её мире она открыла мне причину, по которой считает себя грязной, по которой с глухой ненавистью и омерзением раздирает собственную кожу. Видеть её сейчас в абсолютно таком же надломе — значит заживо хоронить себя. И эта мука становится во сто крат сильнее от понимания, что виновником её страданий стал мой родной брат. Тот самый человек, которого я всю свою жизнь ставил на первое место, выше собственной шкуры, — Эдоардо.
«Почему ты и сейчас закрываешь его собой?»
Резкий скрип дверных петель разрывает тишину, и я подрываюсь с места с бешено колотящимся сердцем. Дама выходит в коридор и торопливо захлопывает за собой дверь, не дав мне ни единого шанса заглянуть внутрь. Она быстро утирает щеки, словно только что выплакала все слезы втайне от чужих глаз. Заметив меня, она мгновенно каменеет.
  
— Что ты здесь забыл? — отрывисто бросает она.
Тяжело вздыхаю. — Я должен увидеть её, ты же сама всё понимаешь…