Опьяненная любовью (ЛП)

Замираю как вкопанная. Пока разъяренная толпа подается вперед, я торопливо пробираюсь к упавшему старику. На его лбу пролегла глубокая складка, он болезненно потирает ушибленный локоть.
Присаживаюсь перед ним на корточки: — Вы целы? Подняться сможете? Хотите, я позову лекаря?
он слабо качает головой в знак отрицания: — Мне нужно лишь… перевести… дух. — Его дыхание прерывисто и тяжело. На нем старый черный картуз и поношенный серый пиджак. — Это дряхлое тело уже не держит удары, — хмыкает он, пытаясь разрядить обстановку.
  
Мне становится невыносимо стыдно, хоть моей вины здесь нет ни капли. Личная охрана Эдоардо не смотрит на лица: их священный долг — оберегать наследника, и они исполнят его, даже если придется швырнуть немощного старика на раскаленный асфальт.
— Зачем вы уцепились за принца? Вы же понимаете, насколько это опасно…
— Я хотел ответов, — тяжело вздыхает он. — Нам уже несколько дней скармливают одни и те же обещания, а толку ноль. Моя жена умерла, отравившись грязной водой, детей у нас нет, я остался совсем один на всем белом свете.
Его бесхитростный рассказ камнем ложится мне на душу.
— Если ему действительно суждено стать нашим спасителем, пусть докажет это делом. Иначе незачем дурить нам голову этими визитами вежливости. — Он пытается подняться, но колена подкашиваются. — Мы не идиоты. Почему они до сих пор не уничтожили Зло? Чего они ждут? Сколько еще нам загибаться здесь, пока они отсиживаются в абсолютной безопасности за высокими стенами дворца?
У меня нет ответов — лишь удушающее чувство стыда, которое становится еще острее, когда старик замечает мою форму. Пытаюсь прикрыть ладонью королевский герб на груди, но слишком поздно. Его глаза сужаются в две колющие щелки.
— Ты из челяди дворца, — отчеканивает он с явным презрением.
С трудом сглатываю вязкую слюну. — Давайте я помогу вам встать. — Протягиваю руку, но он наотрез отказывается от помощи. Поднимается сам — его колотит в неукротимой дрожи, словно сухой осенний лист. Развернувшись ко мне спиной, он бредет прочь, не проронив больше ни слова, будто я внушаю ему глубокое омерзение.
Поднимаюсь с земли с тяжелым сердцем. Когда я возвращаюсь к кортежу, то замечаю, что помимо наглых репортеров вокруг гвардейцев сгрудилась огромная толпа несчастных людей. Их положение в тысячу раз хуже, чем у того старика: лохмотья вместо одежды, лица иссушены голодом и скованы диким страхом.
Вспышки фотокамер слепят Эдоардо; прикрыв глаза рукой, он быстрым шагом направляется к автомобилю. Гвардеец распахивает перед ним дверцу, и принц скрывается в салоне. Направляюсь ко второй машине сопровождения, где сидит остальной персонал, но стражники преграждают мне путь.
— Вам придется сесть в первую, эта забита до отказа, — командует боец, расчищая мне дорогу рукой.
Торопливо заскакиваю в салон и захлопываю дверцу, отсекая навязчивых журналистов и отчаянные мольбы истощенных граждан. Делаю глубокий вдох, наблюдая через тонированное стекло, как их жалкие фигуры стремительно уменьшаются вдали.
Видеть этот ад своими глазами — невыносимая мука. Еще во дворце, глядя на огромный экран в вестибюле, я понимала, что снаружи творится катастрофа, но даже близко не представляла её истинных масштабов. В замкнутом пространстве королевских стен весь этот внешний хаос попросту не виден и не слышен.
Отвожу взгляд от окна и только сейчас осознаю, что сижу лицом к лицу с Эдоардо. Подперев ладонью подбородок, он с полным равнодушием листает какой-то журнал и сонно зевает.
Как он умудряется оставаться настолько безмятежным после всего, что мы только что лицезрели? После встреч с сотнями родителей, чьи сердца разбиты смертью младенцев? Как отчаянный плач собственного народа не способен всколыхнуть в нем ни единой струны, не задевает его душу?
Он резко вскидывает голову, раздраженный моим присутствием: — Долго ты еще будешь на меня пялиться? Оставь свой скорбный вид для тех, кого тебе так безумно жаль.
Мы находимся совершенно одни в этом огромном салоне с кожаными креслами и миниатюрными столиками. На передних сиденьях расположились водитель и телохранитель, но нас от них отделяет плотная стеклянная перегородка.
— Простите, Ваше Высочество. Уверяю вас, я сама не горела желанием ехать в одной машине с вами, — шиплю я сквозь стиснутые зубы.
— Можешь выйти в любую секунду.
В полнейшем шоке от его цинизма я отворачиваюсь к окну. Он — последний человек, с которым мне хотелось бы делить пространство. Мне и так с лихвой хватает видеть его рожу каждую ночь в тех чудовищных, повторяющихся кошмарах.
Внезапно машина бьет по тормозам; ремень безопасности с силой удерживает меня в кресле. Эдоардо закатывает глаза, когда мы понимаем, что толпа протестующих облепила автомобиль, яростно колотя по капоту и дверям. Придвигаюсь ближе к темному стеклу, и меня затапливает горькая обида. Истощенные, измученные жаждой дети бьют маленькими ладошками по нашему лакированному кузову. Их крики доносятся извне приглушенно и слабо; сотни людей спрессовались в одну сплошную живую массу, преграждая путь.
Вдали замечаю самодельный плакат, который сжимает в руках девчушка лет пятнадцати в серой грязной футболке; её лицо иссушено и покрыто копотью. Всматриваюсь в неровные буквы: «Когда мы сможем пить воду и не бояться смерти?» От этой надписи у меня перехватывает дыхание.
— Ваше Высочество, главные дороги перекрыты мятежниками. Мы вынуждены повернуть назад и ехать в объезд через лесной массив, — раздается голос из динамика.
Эдоардо лишь безразлично пожимает плечами, возвращаясь к чтению журнала: — Нам всё равно нужно именно туда, не так ли? — бросает он безучастно.
— Так точно, Сир.
Королевские гвардейцы выскакивают из машин, чтобы силой расчистить путь, пока наш автомобиль сдает назад. Я знала, что у Эдоардо черствое сердце, но не думала, что он способен проявлять настолько скотское безразличие к страданиям своего народа.
Мой взгляд падает на три бутылки с водой, стоящие на столике. Хватаю их и одним резким движением опускаю стекло. Истошные крики, до этого бывшие глухими, мгновенно бьют по барабанным перепонкам, опустошая душу. Прежде чем Эдоардо успевает хоть как-то среагировать или остановить меня, я высовываю руку наружу, и бутылки с дикой яростью вырывают у меня из пальцев. Люди с остервенением бросаются на них, опустошая за считанные секунды.
Спешно задвигаю стекло, и их страшный плач мало-помалу стихает. В салон возвращается тишина, а Эдоардо буквально испепеляет меня уничтожающим взглядом. — Кто дал тебе право распоряжаться здесь?
Я храню гордое молчание. Снова перевожу взгляд на улицу: на подмогу конвою уже подоспели отряды полиции, вооруженные до зубов. Они без разбора бьют дубинками каждого, кто не успевает отпрянуть назад, каждого, кто пытается прорваться к машине принца. Это непрекращающийся апокалипсис, глухой тупик, из которого нет выхода.
Эдоардо с силой бьет ладонью по кожаному сиденью, свирепо уставившись на меня: — Ты придворная служанка, но ведешь себя так, будто тебе плевать на свой статус и правила.
Жгучая неприязнь закипает в моих венах. Сжимаю губы в тонкую линию, лихорадочно соображая, как вытряхнуть его из этой удушающей апатии. Он исходит на говно из-за того, что я протянула воду умирающим от жажды людям, но его ни капли не колышет, что Зло прямо сейчас вырезает целую нацию.
— Я могла бы сказать то же самое о вас. Вы — принц, без пяти минут Король, но ведете себя так, будто вам плевать на собственный народ, — отчеканиваю я в ответ.
  
Леденящая, зловещая ухмылка, исказившая его черты, выдает в нем человека, способного на любое безумство. — Твоя правда, Лавиния, — цедит он моё имя с отчетливой, ядовитой злобой. — Я принц и скоро стану королем, но до твоего скудного ума это, похоже, так и не дошло.
Я замыкаюсь в себе. Продолжать эту дуэль не имеет никакого смысла; нужно просто стиснуть зубы, перетерпеть этот кошмар, а там я смогу вернуться к привычной работе, подальше от Его Высочества Эдоардо и его леденящего нрава. Он больше не заговаривает со мной, и остаток пути мы проводим в гробовом безмолвии, пока машина петляет по проселочным дорогам.