Опьяненная любовью (ЛП)

— Девушка поправляется, во дворце совсем не умеют обращаться с людьми. Она прибыла в состоянии полного истощения, с лихорадкой, которая никак не хотела спадать. — Он недовольно качает головой. — Как можно так относиться к своим работникам, к своим гражданам…
Артур переводит взгляд на меня и тяжело сглатывает. — Я не знал, что тебе было так плохо.
Я обращаюсь к Ранталу: — Я прибрала полку с травами. Можно мне взять ту книгу, которую ты показывал? Я хочу ее почитать.
  
Игнорировать его, возвращать ему хотя бы малую часть того, что он заставил меня пережить, — единственный способ подавить желание влепить ему пощечину. Рантал кивает без лишних вопросов, я подхожу к прилавку и беру книгу. Прохожу мимо Артура, не удостоив его даже мимолетным взглядом, и запираюсь в лазарете — комнате, где провела ночь.
Как только дверь за спиной закрывается, накопившееся напряжение тает в глубоком вздохе. Осознание того, что он так близко, щекочет сердце и одновременно крадет дыхание, воскрешая в памяти образы, которые я тысячи раз пыталась прогнать.
Он и Анна в ванной. Анна, касающаяся его, и он, который не отстраняется.
Ложусь на кровать, открываю книгу и листаю страницы. Пытаюсь сосредоточиться на словах, на картинках, но все усилия тщетны. «Анне можно его трогать. Он мне солгал».
Листаю страницы в лихорадочном ритме, пальцы со злостью скользят по бумаге. В таком темпе я рискую ее испортить. Глубоко вдыхаю. «Нужно сохранять спокойствие. Нужно сохранять спок…»
Дверь открывается, показывается золотистая макушка, и Артур идет ко мне. Аромат мускуса вскоре окружает меня, пропитывая воздух. По тому, как прогнулся матрас, я понимаю, что он сел на кровать; краем глаза вижу его руки рядом с моими ногами. Вены на них проступают, как корни дерева; он барабанит указательным пальцем по одеялу, вызывая во мне безумное желание превратиться в кусок ткани под его прикосновением.
Я не поднимаю глаз, не дарю ему своего внимания, хотя каждый сантиметр моей кожи умоляет о контакте с ним. Он продолжает постукивать пальцем по простыне, не произнося ни слова, и это лишь раздувает мой гнев.
«Продолжай игнорировать его, Лавиния».
Чем больше я упрямлюсь, тем громче, кажется, становится этот звук. Или я схожу с ума? Он кажется мне оглушительным грохотом, который врывается в череп и парализует.
Я с силой переворачиваю страницу и случайно режу подушечку пальца. Вздрагиваю, глядя, как на коже проступает темно-красная капля. Артур тянется к моему запястью, обхватывает его и, прежде чем я успеваю возразить, достает платок и прижимает к порезу.
— Я не хочу, чтобы ты причиняла себе боль, — шепчет он, и его слова ложатся медом, заполняя все пространство, способные обезболить любую рану. Он подносит мою ладонь к губам и целует ее, закрыв глаза, будто этот вдох помогает ему дышать. По спине пробегают внезапные мурашки. Пытаюсь отстраниться, но он не позволяет.
Он продолжает целовать меня, поднимаясь выше по руке к самой шее. Его дыхание обжигает каждый атом, носом он щекочет мою кожу, а рукой закрывает книгу у меня на коленях. Он обнимает меня за спину и прижимает к своей груди, замирая лицом в изгибе моей шеи.
Я прочищаю горло и, упершись ладонью в его живот, немного отстраняюсь — ровно настолько, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. — Ты мне солгал.
Он качает головой: — Это неправда.
— Анна? Твоя невеста? — Мой желчный тон заставляет его удивленно вскинуть брови.
— Она? Из-за нее ты даже не хочешь на меня смотреть?
Закатываю глаза. — Ты издеваешься? Я искала тебя всеми способами, Артур. Я стала придворной служанкой и терпела каждый нелепый упрек только ради возможности хоть как-то тебя увидеть. Но ты игнорировал меня с тех пор, как подписал этот пакт, не говоря уже о том, что никто не хочет объяснить мне, что именно он предусматривает.
— Это сложно, — признает он, на миг поднимая на меня взгляд.
— Что? Что здесь сложного? Запереться со своей будущей женой в ванной, полуголым, потому что она — единственная, кому можно тебя трогать? — Вырываюсь из его объятий. Гнев ослепляет меня, образ их двоих вместе уничтожает любые другие чувства. Вскакиваю на ноги, меня тошнит от воспоминания об их лицах: он без рубашки, а она пожирает его взглядом, полным вожделения.
— Все не так, как кажется. Ты убежала…
— Я убежала, потому что иначе меня бы вырвало. Или я бы поддалась порыву влепить тебе пощечину, и, поверь, это желание до сих пор не прошло.
Он встает, пытается подойти, но я пячусь назад. — Лавиния. — Он облизывает губы.
— Никакая я не «Лавиния». Ты должен был сказать мне, что тебя с детства обручили с этой девушкой. Должен был сказать, что я не единственная, кому можно тебя касаться. Ты должен был сказать это сам, а не заставлять меня узнавать вот так.
Бурный поток ярости захлестывает меня. Я машу руками, нервно хожу взад-вперед, а он все это время не сводит с меня глаз. Будто ждет, пока я остыну.
— И не смотри на меня так, — обвиняю я, тыча в него указательным пальцем. — Теперь, когда мы не при дворе, ты вспомнил обо мне. А раньше нет, раньше ты меня не знал. Знаешь, что я тебе скажу? Отправь меня назад, Артур. Я хочу домой. Я не принадлежу этому месту и отказываюсь возвращаться во дворец. Я хочу остаться в четырех разваливающихся стенах своей комнаты. Без всего этого дерьма.
Его взгляд задерживается на моих губах. Он делает несколько шагов ко мне, пытается схватить за руки, но я ускользаю, отстраняясь.
— Не трогай меня, — шиплю я. — Иди трогай Анну, как ты уже делал. Ты ведь к ней привык, не так ли?
Он пытается скрыть забавленную усмешку.
— Что ты смеешься? — почти кричу я от нервного напряжения.
— Ничего. — Но его глаза не лгут. У него вид человека, смотрящего комедийное шоу, ему не хватает только попкорна.
— Перестань! — Бью его руками в грудь, но он не сдвигается ни на полсантиметра. Неудовлетворенная, бью его снова, и снова, и снова. Он не останавливает меня, не сопротивляется, снося удары, не моргнув глазом. Останавливаюсь после пятого захода, тяжело дыша, глаза полны ярости.
— Теперь я могу говорить? — шепчет он.
— Не знаю, Ваше Высочество. Достойна ли я ваших слов?
Он прищелкивает языком. — Ладно, я понял. — Он хватает меня за руки и прижимает к стене. Блокирует каждое мое движение: ногой мешает шевельнуть ступнями, а руками удерживает мои запястья по бокам. Его живот прижат к моему, наше дыхание смешивается.
— Теперь ты должна меня выслушать, Лавиния. — Тон, которым он говорит, — смесь упрека и нежности. — Анна — моя кузина, между нами, ничего нет. Во дворце тебе сказали обратное, так? Но с каких это пор ты слушаешь сплетни? Знаешь, сколько слухов ходит обо мне?
— Просто кузина? Я видела вас полуголыми в ванной… — В горле встает ком.
Его взгляд смягчается. — Ты все не так поняла. Анна не могла включить душ, позвала меня, и пока я пытался его починить, намочил рубашку. Я снял ее и вытирал пол, чтобы она не поскользнулась. В это время я вызвал ремонтников, а Анна искала полотенца, чтобы я прикрылся, но они закончились. В этот момент постучала ты.
Я смотрю на него, взвешивая каждое слово.
— У тебя в руках были полотенца, те, что нам были нужны. Я ничего не делал с Анной, Лавиния. Выбрось это из головы. Я не могу поверить, что ты считаешь меня таким…
Приоткрываю губы. — Но почему ты мне не сказал? Почему смотрел на меня так, будто я лишняя?
Сжимаю руки в кулаки, Артур замечает это и касается своей щекой моей, снимая напряжение.
— Я не мог сказать тебе это при ней. Анна приехала ко двору по просьбе Жрецов, они доверяют ее суждениям, и находиться рядом с ней — значит всегда быть под наблюдением. Это потому, что она дочь самого искусного солдата нации, она непревзойденный боец, и Жрецы очень с ней считаются.
  
Моргаю, замешательство постепенно вытесняет гнев в груди. Артур видит, что у меня остались сомнения, отпускает мои руки и кладет ладони мне на бедра.