Опьяненная любовью (ЛП)

— Эдоардо — это моё имя, данное при крещении, но мало кто об этом знает.
«У них даже имена одинаковые?» Абсурдно: перед Артуром стоит человек, один в один похожий на его брата, но он не может к нему приблизиться или коснуться его, потому что это совершенно другой человек. Охранник обматывает моё запястье бинтом, но всё моё внимание приковано к ним.
— Могу я спросить, есть ли у тебя брат? — спрашивает Артур.
  
Эдоардо качает головой. — Я единственный ребенок.
Этот ответ ошарашивает Артура; он уходит в себя, и горечь омрачает его лицо.
— А этот брат играет на каких-нибудь инструментах, как я?
Артур кивает. — Он всегда любил играть на пианино.
— О, значит, мы и правда похожи. Кем он работает? Он старше или младше?
— Он твоего возраста, но он занимается политикой. Скажем так, в нашей семье у нас нет особого выбора относительно будущего.
«Под «политикой» он имеет в виду наследование престола?»
Телохранитель заканчивает перевязку и закрепляет её. — Готово.
— Спасибо, — шепчу я и опускаю рукав.
Эдоардо пожимает плечами. — Я тоже мог бы стать успешным политиком.
— Не думаю, что политика вам к лицу, господин, — отвечает телохранитель, вставая рядом.
— А почему нет? В прошлых жизнях я, может, был полководцем…
Артур слегка приподнимает уголок губ в слабой улыбке. — Принцем.
Эдоардо довольно кивает. — Его Величество, принц Эдоардо.
Видеть отражение своего брата в другом человеке — это его явно выбивает из колеи. Я приближаюсь и слегка касаюсь его руки; он опускает на меня взгляд, и в его глазах свет горит тусклее, чем обычно. Я переплетаю свои пальцы с его, и он улыбается, словно пытаясь меня успокоить.
Я поворачиваю голову к ним. — Еще раз благодарим вас за доброту. Теперь нам действительно пора.
Открываю дверь и, крепко сжимая его руку, тащу его сквозь толпу. Когда мы отходим достаточно далеко, я замедляю шаг. Бросаю на него несколько взглядов: мысли поглотили его, он погружен в глубокое молчание.
«Скажем так, в нашей семье у нас нет особого выбора относительно будущего».
В нем так много сторон, о которых я не имею понятия, в то время как он знает обо мне так много. Он менее доступен, чем кажется: показывает только то, что хочет, и скрывает всё остальное. Сейчас он нем, и я не знаю, как нарушить эту тишину. Как я могу ему помочь? Нашла. Сворачиваю за угол и тащу его к киоску с курицей и картошкой фри. В прошлый раз он так этого хотел, будто никогда в жизни не пробовал. Пытаюсь высвободить пальцы из его ладони, но он сжимает их еще крепче, и от мурашек по спине у меня перехватывает дыхание.
Кивком указываю ему на лавку с курицей. — Я быстро.
Он кивает и отпускает мою руку. Подхожу к прилавку, заказываю две порции и оплачиваю счет. Продавец протягивает мне два бумажных пакета и чек; я забираю их и с довольным видом оборачиваюсь. Но Артура за моей спиной больше нет. Кручу голову направо и налево, вглядываюсь в толпу и замечаю его — он сидит на скамейке с отсутствующим видом. «О чем же ты думаешь?..»
Сажусь рядом, ставлю пакет ему на колени и открываю свой. — Ешь всё, в прошлый раз ты так этого хотел.
Он улыбается. — Это угроза?
Беру картофелину и откусываю. — М-м-м, зависит от обстоятельств. Если я тебе угрожаю, сколько лет тюрьмы мне грозит?
— Лет тюрьмы? Нет, пожалуй, отрезанного языка будет вполне достаточно.
Я открываю рот от изумления. — Вы там немного радикальные, ты в курсе?
— Иногда они перегибают палку, но мы последние в династии, так что нас защищают порой даже экстремальными способами.
Он открывает пакет, берет куриное крылышко и откусывает. Даже когда он ест, в нем сохраняется та королевская утонченность, что течет в его крови.
— Чего тебе больше всего не хватает из твоего мира?
Он проглатывает кусок. — Людей.
— Эдоардо, верно?
Он кивает. — Не только его. Моего отца, Короля нации. У него, верно, язва открылась от ярости…
— Ярости? — Я жую очередную картофелину.
— Когда он не может меня найти, у него случаются вспышки гнева… это сложно.
Я решаю не развивать тему отца — похоже, он не хочет об этом говорить. — Кого еще тебе не хватает?
— Придворной дамы, Анджелины, женщины, которая меня вырастила. Она присматривает за домашними делами во дворце, координирует каждый прием и банкет.
«У него нет матери?» Он никогда о ней не упоминал, но я не хочу показаться бестактной, поэтому просто киваю.
Он вздыхает. — Мне их не хватает, но должен признать, что эта пауза пошла мне на пользу. Мне нужно было дать отдых разуму и телу от дворца. Жить там — это сплошной стресс.
Беру куриное крылышко и подношу к губам. — Вам нельзя выходить?
— Ради собственного удовольствия? Запрещено. Мы проводим дни внутри крепостных стен, подданные не знают наших лиц — они увидят их только на коронации.
На моем лице отражается полнейшее замешательство, и это заставляет его улыбнуться. Он ставит пакет с курицей на скамейку и поворачивается ко мне всем корпусом.
— Коронация — это момент, когда Король передаст трон мне или Эдоардо. Только в этот миг народ сможет увидеть наши лица, раньше — нет. Это правило служит для нашей защиты от покушений на корону.
Жую кусок мяса. — И кто из вас двоих будет коронован? Будут выборы?
Он смеется, ямочки проступают на его щеках, а в глазах снова загорается свет. Я хмурюсь, в шутку ударяя его в грудь.
— Ты надо мной смеешься? Прошу прощения, Ваша Светлость, если я не сильна в правилах другого мира, где до сих пор царит монархия.
— Ты знаешь, что за то, что ты коснулась меня рукой, тебе грозит ампутация?
Я ошарашенно моргаю и сглатываю кусок. — Никому нельзя тебя касаться, приближаться к тебе или смотреть на тебя. Понятно, в своем мире ты бы точно нашел способ меня казнить за все беззакония, что я тут совершила.
Он сокращает разделяющее нас расстояние и придвигается ближе. Кладет руку мне на бедро, поглаживает пальцами, а другой рукой обнимает за спину. Наклоняет голову и смотрит на меня с такой интенсивностью, что я краснею.
— Мне будет этого не хватать, — выдыхает он в паре сантиметров от моих губ.
— Твоих издевательств надо мной?
Он качает головой. — Того, что рядом с тобой я чувствую себя нормальным, свободным и человечным.
В моем животе будто порхает тысяча бабочек, дрожь пронзает меня, оставляя во власти эмоции, которую я не в силах сдержать. Он протягивает руки, берет меня за бедра и усаживает к себе на колени. Я кладу руки ему на плечи; щеки пылают, а сердце готово выскочить из груди в любой момент.
Отвожу взгляд, пристально рассматривая его пальто, будто это самая интересная деталь в мире. — В своем мире напомни им, что это ты постоянно пересаживаешь меня к себе… я бы хотела избежать преследований, — шепчу я едва слышно.
Он смеется, и его грудь вибрирует. — Ты права, но… — Он переносит руку мне на шею, и я вздрагиваю от его прикосновения. Задерживаю дыхание; он ведет рукой к щеке и гладит её большим пальцем. — …я ничего не могу с собой поделать.
Сердце бьется так сильно, что я слышу его гул в ушах. «Это нехорошо, совсем нехорошо».
Он запускает руки в мои волосы, и мои нервы расслабляются под его касанием. Он прижимает мою голову к своей шее, позволяя мне спрятать пылающие щеки. Вдыхаю, и запах его кожи — словно сладкий наркотик. Он массирует мне затылок медленным и нежным движением; я закрываю глаза и позволяю себе забыться.
— Знаешь, о чем я подумал? — шепчет он охрипшим голосом. — Если Эдоардо здесь, то, возможно, и ты есть там, в моем мире.
  
— Не думаю, что я там из королевских кровей.
— И что с того?
— Тогда никому нельзя тебя касаться.
Он крепко прижимает меня к себе, мои губы касаются основания его шеи. — Ты всегда можешь меня касаться, Лавиния.
Я не нахожу слов для ответа. Сжимаю пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Я не могу так к нему привязываться. Не могу. Он уйдет, а я останусь здесь; он вернется в свой мир и забудет обо всем. Я останусь одна, как и всегда была. Я внутренне каменею, выскальзываю из его объятий и спускаюсь на землю.