Опьяненная любовью (ЛП)

Лавиния снова наводит ствол прямо на Эдоардо, распростертого на траве, и я слепым импульсом швыряю себя на его тело, закрывая собой как щитом.
Гром.
Скрежещу зубами от судорожного стона, едва пульсирующая, разрывающая боль кромсает моё левое предплечье. Лоб мгновенно покрывается крупными каплями пота; опустив взгляд, я замечаю, как багровое пятно стремительно расползается по ткани толстовки. Пуля Лавинии прошила мою плоть, и, быть может оттого, что этот свинец выпустила именно она, её бешеная желчь в долю секунды впрыскивается в мою кровь, точно смертоносный яд. Делаю глубокий вдох, но внутренний пожар моего существа пожирает меня изнутри, становясь абсолютно невыносимым.
  
— Так это и был… ваш план? — Эдоардо судорожно хватает ртом воздух. — Вы изначально жаждали… прикончить меня? — выплевывает он со шкурной ненавистью. Наши взгляды сталкиваются на миг. Я не знаю, что именно он видит в моих глазах, но дикая смесь безумия и дикого террора берет его в заложники — он больше не верит мне ни на грош. Лихорадочно отползает назад, отталкиваясь ногами от земли.
Я поднимаюсь с величайшим трудом, намертво прижав пробитую левую руку к груди. В последний раз бросаю быстрый взгляд за спину: на ветвях деревьев не осталось и следа ни от Элайджи, ни от Лавинии.
Не успеваю я развернуться, как очередной выстрел бьет мне прямо в ногу, но, в отличие от пули Лавинии, этот металл не способен рассечь мою кожу. Он мгновенно превращается в пепел при малейшем соприкосновении с телом. Штурмовики перед моими глазами в ужасе пятятся назад, группа бойцов подхватывает Эдоардо под руки и спешно укладывает на седло коня, уводя на дистанцию.
— Спасайте Его Величество и не смейте щелкать клювом! Кожа Зла — это чистый огонь, бейте их мечами! — орет один из офицеров.
— Рубите их мечами! — вторит ему другой.
Они лавиной бросаются на меня, и я не успеваю зафиксировать тот миг, когда мой рассудок полностью отделяется от плоти, начисто стирая любые внешние звуки. Посреди той кровавой бойни, виновником которой я становлюсь в долю секунды, единственное, что я отчетливо вижу, — это тело Дамы, брошенное на растерзание в грязь, зажатое и растаптываемое сапогами гвардейцев.
Я шагаю вперед, ноги с каждым шагом глубоко тонут в вязком иле, удерживая у груди неподъемный груз бездыханного тела. Мертвой хваткой сжимаю пальцы на белоснежной простыне, намертво прижимая её к себе. Её леденящий холод — это маркер безмолвного сосуда, который без капли жалости лишили любых прав на жизнь.
Отыскиваю глазами зарубки, которыми Элайджа предусмотрительно пометил стволы вековых деревьев вдоль всей чащи, как и регламентировал наш план на случай катастрофы, и следую по ним.
Кровавый след, тянущийся за моей спиной, — единственный немой свидетель той бойни, которую мои собственные руки сотворили в одно мгновение. Я полностью потерял сознание. Снова. И пришел в себя лишь тогда, когда обнаружил в ладони окровавленный эфес меча и растерзанные, изувеченные трупы гвардейцев, усеявшие траву.
Ощущение такое, словно моё сознание просто выключают, разум перестает функционировать, пока плоть хладнокровно вырезает всё живое вокруг.
Резкий свист заставляет меня замереть на месте. Вскидываю глаза.
Элайджа делает мне знак остановиться, примостившись на ветви дерева с винтовкой за плечами. Одним махом он спрыгивает на землю, и ворох сухих листьев летит ему вслед. Его тяжелый взгляд падает на тело, которое я прижимаю к груди, и глубокая скорбь мгновенно искажает его лицо.
— Я глубоко соболезную вашей потере, мой господин. — Он мягко опускает ладонь мне на плечо. — Вы всё сделали правильно, забрав её с собой. Мы предадим её тело земле со всеми почестями.
Ни в одном из своих самых кошмарных снов я не мог помыслить, что застану её в таком жутком надломе. Женщину, которая лично учила меня взращивать в себе любовь к собственному народу и видеть, как эта преданность расцветает пышным цветом — точь-в-точь как мои тюльпаны. Ту, что неустанно следила, чтобы я не сгорел заживо, раздавленный бременем колоссальной ответственности и священного долга.
Ту, у которой я учился безошибочно отличать добро от зла, истину от лжи, белое от черного.
Элайджа бережно протягивает руки, и я с величайшим, удушающим облегчением передаю тело Дамы в его объятия. Тот вакуум потери, что затапливает моё существо, едва её плоть отрывают от моей груди, полностью уничтожает меня.
— Я… я не хотел этого, — вина камнем придавливает меня к земле.
— Я знаю, Артур.
Но человек, забравшийся за ствол дерева, обо всем этом не ведает. С замершим сердцем и в заляпанной чужой кровью одежде я делаю тяжелый шаг вперед и неотрывно наблюдаю за ней. Лавиния крупно дрожит; её веки дико расширены, а голова беспомощно ходит ходуном взад-вперед.
Элайджа опускается на колени прямо перед ней. Лавиния опускает взгляд на безжизненное тело Дамы, и нечеловеческий, истошный стон чистой муки срывается с её губ. Она буквально захлебывается в судорожных рыданиях, и от каждой пролитой ею слезинки внутри моего существа что-то с треском разлетается на куски.
— Дыши, Лавиния. — Короткие слова Элайджи тщетно пытаются унять эту удушающую скорбь.
Она бережно касается ладонью холодного лица Дамы.
— Ты ведь сама божилась мне… — всхлипывает она, теряя остатки сил, — что мы остаемся на этом свете лишь потому, что обязаны совершить нечто важное… Нечто такое, в чем этот мир отчаянно нуждается. — Слезы непрерывным потоком катятся по её заалевшим щекам. — Значит, ты не имеешь права просто так уйти, ты нужна мне! Прошу тебя, очнись. Умоляю… открой глаза.
Надломленный голос, под завязку залитый диким отчаянием, внезапно извергает из себя глухое отрицание и ярость. И эта ярость вспыхивает стократ сильнее, едва её взор пересекается с моим. Ощущение такое, словно в мою грудную клетку в долю секунды вонзили тысячу раскаленных клинков.
— Я ненавижу тебя всей душой. — Она чеканит каждое слово с убийственной медлительностью. — Ненавижу, — повторяет она сорвавшимся, царапающим воздух голосом.
«Я знаю», — хочется выдохнуть мне в ответ. — «Знаю».
Но мои губы не шевелятся, а рассудок полностью отключается, пока я заживо тону в её радужках. Она буквально испепеляет меня таким концентрированным презрением, какого я не видел от неё даже тогда, когда подлым обманом уволок в это измерение.
Словно… И Лавиния наносит свой финальный, смертоносный удар:
— Тебе следовало просто позволить мне сдохнуть в тот вечер.
…она проклинает ту самую секунду, когда встретила меня. С трудом сглатываю вязкую слюну и храню гробовое молчание. Начни я оправдываться — и я опустился бы перед ней на колени, умоляя не смотреть на меня как на злейшего врага, ведь её взгляд убивает меня изощреннее, чем любое существующее в природе оружие. Я бы выл от боли, оплакивая кончину женщины, которая меня вынянчила и вырастила.
Но она не должна видеть меня таким. Не теперь, когда мне наконец удалось заставить её возненавидеть меня и прогнать прочь.
Разворачиваюсь и бреду к монументальному дереву, растущему в стороне, — достаточно далеко, чтобы скрыться от её глаз, и достаточно крупному, чтобы спрятать меня целиком. Бессильно сползаю спиной по вековой коре ствола, запускаю пальцы глубоко в волосы, пока невыносимая мука буквально выжигает мне грудь.
Я не сумел защитить ни одну живую душу. Тот хаос, что окутывает меня черным шлейфом, раз за разом оскверняет судьбу каждого, кто оказывается рядом, принося лишь лютую смерть и тотальное разрушение.
  
Что-то мягко касается моей руки; вскидываю тяжелый взор и вижу Элайджу, который молча устраивается на земле по соседству.
— Сбрасывай толстовку, нужно немедленно обработать плечо.
Взираю на него, начисто потеряв нить реальности. Какое еще плечо? Он аккуратно задирает край ткани, я высвобождаю руку из рукава, и резкая, пульсирующая вспышка заставляет меня до боли стиснуть зубы. Перед глазами предстает глубокая рваная рана, густо покрытая запекшейся багровой коркой. След от выстрела Лавинии.