Опьяненная любовью (ЛП)

Скрежет проворачивающегося в замке ключа предваряет появление отряда солдат, вооруженных до зубов. Двое бойцов жестко перехватывают меня за плечи, пока третий распахивает решетку камеры.
— Что вы творите?! — ору я в полнейшем ужасе. — Суд назначен на завтрашнее утро! Что вы с ней делаете?!
В ответ — гробовое безмолвие. Даму с грубой жестокостью вытягивают на середину прохода и силой заставляют опуститься на колени прямо на песок. Едва я пытаюсь вырваться из тисков, как меня наотмашь дергают назад и волокут к выходу.
  
Взгляд Дамы на миг пересекается с моим, и её скорбная улыбка буквально убивает меня изнутри.
— Всё хорошо, Вирджиния, помни о нашей клятве.
Я готова поклясться чем угодно, что успела заметить одинокую слезу, покатившуюся по её щеке за секунду до того, как гвардейцы вышвырнули меня за дверь.
— Будешь совать нос куда не просят — отправишься вслед за ней! — рявкает Сафир, тот самый стражник, которого я умоляла о пропуске.
— Что они задумали, Сафир?! Ты ведь в курсе, да?! Завтра утром её обязан судить Совет, так почему именно сейчас…
Слова застревают у меня в горле. Жуткий, свистящий мотивчик заставляет меня резко обернуться: из глубины коридора чеканным, уверенным шагом шествует Верховный жрец в окружении штурмовиков, сжимающих в руках винтовки. Преодолев разделяющее нас расстояние, он толкает тяжелую дверь, ведущую в самый глухой подвальный сектор казематов, но перед тем как спуститься, на миг застывает, гипнотизируя меня взглядом.
Он подмечает мои влажные от слез глаза, шок и дикую дрожь, бьющую моё тело, словно сухой осенний лист. Видит, что я принципиально не склоняю перед ним голову, лишенная малейшего подобострастия или уважения. Он фиксирует каждую деталь, но не роняет ни слова. Лишь кривит губы в едва заметной, порочной ухмылке и скрывается в темноте спуска. Солдаты тенью следуют за ним.
Зачем… зачем он спускается в подвалы в такой поздний час? Вскидываю глаза на Сафира, но тот трусливо прячет взор — точь-в-точь как убийца, бегущий от призраков собственного разума. И до моего сознания наконец доходит страшная догадка. Я могла бы закричать, орать до тех пор, пока весь дворец и вся нация не пробудились бы от моего вопля.
Гром. Резкий выстрел с корнем вырывает тишину подземелья.
Вздрагиваю всем телом.
Гром. Второй выстрел.
Воздух намертво застревает в моих легких, а пульс сумасшедшим набатом бьет по барабанным перепонкам.
Гром. Третий выстрел.
Я застываю, точно пригвожденная к каменным плитам пола, мышцы натянуты как скрипичные струны.
Тяжелая дверь распахивается, и из темноты выходит Верховный жрец, совершенно буднично поправляя обшлага своей белоснежной сутаны. Он двусмысленно подмигивает мне и как ни в чем не бывало удаляется прочь вместе со своим конвоем.
Я не знаю, из каких потаенных глубин выковыриваю крупицы мужества, чтобы ступить на эти ступени, но ноги сами несут меня вниз — прежде чем рассудок успевает сложить фрагменты той чудовищной картины, которую я до конца дней мечтала бы развидеть.
Изнанка этого склепа полностью опустошает меня.
Мой истошный, безумный крик разрывает каменные своды тюрьмы.
Артур
Солнце еще не взошло, непроглядная тьма окутывает лесную чащу, а ветер лениво шуршит по траве и кронам вековых деревьев. «Эдоардо до сих пор нет».
Элайджа, застывший по правую руку от меня, бдительно сканирует каждый куст тяжелым, суровым взором. Он не двигается. Я прижимаюсь к нему ближе, распластавшись на животе, впрессовав грудную клетку в сырую землю и вытянув ноги. Мы затаились за массивным стволом поваленного дерева, удерживая безопасную дистанцию в строгом соответствии с планом, который начертили в убежище.
Слегка приподнимаю голову: Лавиния примостилась на ветке исполинского дерева прямо над нами, крепко сжимая в пальцах бинокль. Я позволил ей отправиться с нами лишь на одном условии — она займет позицию дозора. Это безопасная высота, неуязвимая для внезапных атак и идеальная для перехвата любого подозрительного движения.
Её лоб прорезала глубокая складка, а плечи окаменели. Обида удерживает её сердце в заложниках, а тревога сковала каждую черточку бледного лица. По тому, как крупно дрожит её нижняя губа, а кончик носа заалел, я безошибочно понимаю: она замерзает. Напрягаю всю свою волю, чтобы отвести взгляд до того, как наши глаза встретятся.
— Элайджа, — шепчу я едва приметным выдохом, чтобы она сверху меня не услышала. Сбрасываю с плеч тяжелую черную куртку, оставаясь в одной толстовке. — Лавиния жутко замерзла.
Протягиваю ему вещь, и Элайджа без лишних расспросов перехватывает ткань и поднимается во весь рост.
— Лавиния, накинешь еще одну куртку?
— Спасибо, Элайджа, ты буквально читаешь мои мысли. На этой ветке форменный ледник. — Чистый, хрупкий голосок, способный воспламенить каждую клеточку моего существа.
Элайджа снова ложится на землю рядом со мной, принимая прежнюю позу, и пристально всматривается в мое лицо.
— И долго ты еще планируешь внушать ей, будто питаешь к ней лютую ненависть?
«Внушать ей, будто питаю к ней лютую ненависть».
— Ни в одной из прожитых жизней, ни в одном из миров или обличий я бы в жизни не смог возненавидеть эту девочку.
— О, в этом я уверен лучше кого бы то ни было… поверь мне, — отзывается он тихо, и его голос звучит как единственный свидетель моих самых потаенных чувств. — Так зачем ты выстраиваешь этот фарс? В этом нет ни капли смысла… если только ты не отталкиваешь её ради того, о чем я думаю.
Он касается моего плеча, я поворачиваю голову, и наши взгляды сталкиваются на миг. Я выкладываюсь на полную, чтобы замаскировать тот океан боли, в котором заживо тону, но он без труда проходит сквозь мои заслоны и добирается до сути.
Его лицо мгновенно озаряется догадкой. Я снова устремляю взор на пустой горизонт.
— К тебе возвращается память. — Он осознает это с ликованием, которого я не разделяю. — Почему ты скрыл это от меня?
Мой разум действительно затопила лавина воспоминаний из прошлых перерождений — обрывки картин и звуков моей сущности в других сотнях прежних воплощений. Меня буквально разрывает от этих образов.
— Это лишь отдельные вспышки, ничего цельного.
Он недовольно качает командой:
— Твоя память еще не восстановилась до конца, иначе ты бы уже слился в единое целое с тем, кем являешься на самом деле — со Злом. Но это уже колоссальный прорыв! А значит… — он делает секундную паузу. — Ты обязан был увидеть её. — Он чеканит последнее слово, безошибочно нащупав самое слабое, уязвимое звено в моей броне.
Она. Лавиния.
— Закрыли тему, давай сосредоточимся на операции.
— Ты держишь её на дистанции лишь потому, что боишься намертво сковать её со своим проклятым роком. Ты задыхаешься от вины из-за нее.
Хмурю брови. С какого перепугу он читает мои мысли, словно раскрытую книгу? Он ухмыляется, будто услышал мой немой вопрос.
— Артур, я нянчил твое самое первое воплощение, я был твоим тюремщиком, кормил тебя и врачевал твои раны. Ты можешь перерождаться хоть сотню раз подряд, но твоя логика ни на йоту не изменилась с пор того десятилетнего мальчишки, которого собственный отец заживо замуровал за железной решеткой.
Меня пробирает ледяная дрожь.
— Я — это не он. — Я чеканю каждое слово с мучительной медлительностью. — Вбей это в свой кусок черепа и навсегда выжги любые безумные надежды на эту вендетту.
Я не помню ничего из тех событий, что развязали этот ад, и не испытываю ни малейшего желания вспоминать. Я до последнего вздоха буду противиться тому, чтобы вновь нажать на тот внутренний спусковой крючок, который лишает меня рассудка и позволяет инородной твари управлять моими действиями.
  
Что бы за скверна ни обитала внутри моей плоти, я никогда в жизни не позволю ей прорваться наружу.
Элайджа тяжело вздыхает:
— Я наивно полагал, что ты примирился со своим истинным «я», но мы слишком далеки от слияния того, кем ты был, с тем, кто ты есть сейчас.