Студент: Долгопа (СИ)

Родился он в Мозыре, рос без отца, в стерильной чистоте материнской любви. Мать, инженер на заводе, души не чаяла в своём единственном «дитятке» и опекала его так плотно, что между ними, кажется, и воздух-то проходил с трудом. Так и вышло, что рыжий, голубоглазый, сплошь усыпанный веснушками парень вырос классическим «домашним» мальчиком. Из увлечений — музыкальная школа по классу баяна (настояние матери) и передавшаяся от нее же страсть к технике: он мог часами ковыряться в радиоприёмниках, починить соседский телевизор или заставить работать допотопный проигрыватель. В этом у него был настоящий талант, в ёлочку к таланту шел усидчивый, пытливый характер.
  
Но мальчишки во дворе ценили другие увлечения и интересы. А потому по мере взросления Вася оказался в отшельниках, превратился в предмет насмешек. Апофеозом стало предательство Саньки Чугайнова, бывшего закадычного друга и однокашки, который при всех разболтал, что мама зовёт Васю «Солнышком». Так за Василием и приклеилось это унизительное прозвище — Солнышко. Отвергнутый, высмеянный коллективом, Вася впервые столкнулся с ледяным одиночеством и принял решение, ставшее установкой на всю дальнейшую жизнь: во что бы то ни стало вернуться в стаю. Доказать, что он достоин быть частью коллектива, быть своим.
Первым делом он записался на бокс. Но с его субтильным телосложением и поздним стартом (в 16 лет там уже не «учились», а всё умели) толку было мало — в основном получал тумаки сам. Учёбу и музыку он, кстати, не бросил — боялся огорчать мать. Не вышло короче со спортом. Получив от ворот поворот от очередного «коллектива», Вася с тем же отчаянным энтузиазмом отправился в армию. А потом, впервые в жизни наперекор материнским слезам и уговорам, согласился на отправку в Афганистан. Да и что те уговоры? Поздно было что-то менять. Поезд ушёл, согласие было дадено.
Учебку он проходил в Туркестанском военном округе. «Отцы-командиры», оказались люди практичные, быстро смекнули: с его технической сметкой и абсолютным слухом (который пригодился не только для баяна, но и для радиодела) в пехоту, под пули, отправлять —расточительно. Поэтому в Афган, в Баграм, рядовой Котов попал в конце 1985 года сразу в роту связи при штабе полка. Задача была ясна: обеспечивать радиосвязь, работать на узлах связи. Два года он просидел на радиорелейных станциях, помогал шифровальщикам настраивать хитрую аппаратуру, чинил линии связи на территории части. За периметр он выходил считаные разы. Но и не сказать, чтобы туда рвался.
Там, в Баграме, Вася наконец-то обрёл друзей. Его приняли. По вечерам он доставал трофейную гармонь (выменял у какого-то прапорщика), и под музыку собирал вокруг парней, уставших от войны и зноя. Тогда он был практически счастлив. Цель, поставленная в юности, была достигнута: он стал частью коллектива. И решил для себя: держаться за это до конца.
Весной 1987 года колонна с водой и провизией, которую сопровождали связисты для настройки ретранслятора, попала под миномётный обстрел недалеко от расположения части. Прямых попаданий не было, но осколок от разорвавшейся рядом мины чиркнул Васю по руке. Ранение — царапина. Но главная беда случилась в момент падения с БТРа: неудачно завалившись, он сильно ударился головой о камень. Медкомиссия в Кабуле решила: «Комиссовать».
Обратно в Союз Вася ехал в одном вагоне с пересылки вместе с дембелями. Там он и познакомился с Максимом Корнеевым. Макс отслужил срочную водителем в Кабуле и возвращался к родителям в Москву. За бутылкой водки и нехитрой закуской (килька в томате, плавленый сырок, чёрствый хлеб) сошлись накоротке. Вася, переполненный чувствами и в силу врождённой доверчивости, как на духу выложил новому знакомому всё: про маму, про Мозырь, который стал ему ненавистен, и про то, что он совершенно не представляет, как жить дальше. Максим слушал, кивал, наливал. А на прощание сунул клочок бумаги с адресом и телефоном, пообещав: «Если что — приезжай. В Москве помогу, может и пристроим куда».
Через пару месяцев, побыв у матери и бесцельно побродив по знакомым, но ставшим вдруг совершенно чужими мозырским дворам, Вася плюнул на всё. Кое-как отмазавшись от матери (сказал, что едет в гости к армейскому другу), он рванул в Москву. Максим встретил, приютил, а потом и перетащил в Долгопрудный, где познакомил с местными — обществом ветеранов, которым заправлял сержант Григорьев.
Владимир Григорьев, или просто Вова Сержант, был улыбчивым, подтянутым парнем чуть за двадцать, в котором, несмотря на возраст, чувствовалось что-то основательное, отеческое. Он умел заботиться о солдатах. Он умел решать вопросы. И, что немаловажно, умел объединять «своих». В Долгопрудном, или просто в Долгопе, как говорили местные, Вася снова обрёл счастье. Счастье быть частью чего-то большего, а не оставаться один на один с собой.
И всё бы ничего, да только неожиданно умерла мать. Сердце. Вася съездил на похороны, вернулся в Подмосковье и словно подменили его. Сначала начал выпивать — хоть не часто, но вдрызг, чего раньше за ним не водилось. А пару недель назад произошло и вовсе страшное: проиграл в напёрстки всю получку. Тогда-то к нему и подошёл спортивного вида парень, что представился Артёмом. «Не дрейфь, — сказал он участливо. — Эти напёрстки — лохотрон чистой воды. Для быдла. А мы с пацанами играем культурно, под коньячок, на квартире. Честно. Приходи, если интересно». И сунул номер телефона.
Вася пришёл. А когда очнулся следующим утром с чугунной головой и полным провалом в памяти, выяснилось, что проиграл не только всю заначку и часы, но и остался должен две тысячи рублей. Он попытался было возразить, но один из игроков, урка с нехорошим, магнетическим взглядом, посмотрел на него так, что у Васи похолодело в кишках и желудке. Взгляд хищника, кобры, гипнотизирующей кролика. Надо ли говорить, что Котов побожился рассчитаться? Срока дали неделю.
И вот, спустя десять дней, Вася Котов возвращался из дома Хромого в свою пятиэтажку, где снимал комнату у пожилой женщины. Он шёл, втянув голову в плечи, ожидая худшего и лихорадочно пытался придумать выход из ситуации. Саша Ткаченко сегодня отпустил его домой «отоспаться», но домой идти не хотелось, там его вполне могли ждать. А из двух тысяч удалось наскрести всего четыреста пятьдесят рублей. Даже не четверть. И что делать со всем этим? Признаться своим? Зачем? Чтобы получить клеймо лопуха, стать изгоем, лишиться коллектива? Для Васи это была не просто социальная смерть, это был крах всего. Гибель того самого смысла, ради которого он жил.
— Эй, пацанчик! Ходь сюды! — раздался сзади знакомый сиплый голос.
Вася вздрогнул, будто током ударили, и обернулся. Точно. Чёрноволосый, коротко стриженный мужик лет сорока пяти, Витя Кисляк, собственной персоной стоял у соседнего подъезда в компании того самого Артёма, который и затащил его на тот злополучный катран.
— Добрый вечер… — Вася мысленно тяжело вздохнул и, как на эшафот, подошёл к парочке.
— Ага, вечер! Деньгу принёс? Два дня как просрочил, пацанчик, — беззлобно, даже как-то буднично, бросил Кисляк.
— Вот! — Вася запустил руку во внутренний карман куртки и достал тощую пачку рублей, перетянутую резинкой. — Тут четыреста пятьдесят. Всё, что смог найти.
— Чё ты лепишь? Я тебе чё, соседка, что на новые лампочки в подъезде собирает? — нахмурился Кисляк, и в оскале блеснули жёлтые зубы с металлическими фиксами. — Чё ещё есть? В хате твоей?
— Да нет у меня больше ничего! У ребят занял, сколько смог собрать! — голос Васи сорвался на нервный, истеричный фальцет. — Ну хочешь, ватник свой отдам? Надо? Нет у меня денег! Честное армейское!
  
Гнетущее чувство долга, висевшее на нём последние дни, наконец прорвалось наружу. Он был готов к чему угодно — к удару, к ножу в бок, — лишь бы этот давящий ужас наконец закончился.
— Не верещи, как баба! — поморщился Кисляк. — Нет у тебя? А у кого есть? У корешков? Думай! — он поймал взгляд парня, и Вася снова провалился в липкий, животный ужас, исходящий от этих чёрных, немигающих глаз.