Наставникъ 1 (СИ)

— Молодец, Захар, так и есть. Ну а ещё мы можем догадаться и сделать такой вывод, что во все времена женщины хотели быть красивыми…
Подростки улыбнулись. Вроде, и урок, и наука — а и пообщаться мы успевали. Однако я продолжил:
— Так вот, мы с вами несколько забегаем вперед, но поговорим про основание города и про то, в какие княжества он входил…
— А это что? Камень? — спросил один из ребят, протягивая мне то, что только что углядел да выковырнул из земли.
  
— Нет, не камень. Ты молодец, это пряслице. Часто попадаться должно в темных пятнах на тех местах, где город был древний, — сказал я.
Ну и конечно, нужно нужно было рассказать, что такое пряслице. Это грузик для пряжи. Тот, что нашли, был шиферный.
Жаль… Времени для того, чтобы много говорить, не было. Всего-то урок, пусть и часовой. Однако уверен, что вот такие знания, когда я говорю, а они мнут в руках и то, что я нашел вчера вечером, а уж тем более то, что они сами вот только что нашли — это пусть и коротко, но запомнится.
— Вы возьмем с вами еще и керамику. Соберите, господа, что видите, но лучше донца, на них клеймо может быть, ну или верх горшка, венчики, я расскажу вам, как по венчикам определить год производства керамики, — говорил я.
Но скоро пришлось мне их и подгонять. Ребята явно увлекались.
Музей… Нам нужен музей. По идее, такой прожект должен понравиться и директору. Даже есть начальные экспонаты. А то, что рабочие теперь, за целковый, притащат еще немало чего — не сомневаюсь. Жаль, не смогу я взять да остановить стройку. Уверен, что на это никто не пойдет.
Хотя нет, не стоит сразу так думать — для начала нужно обязательно узнать, кто вообще за такие строительные объекты отвечает. Может, они и не заметят, если дело простоит дня два? А уж я бы от души покопался.
Следующий класс я также повел сюда и было не менее тепло от той радости и любознательности, что проявляли ученики. Они горели желанием узнать еще и еще. Найти что-то… У меня уже три пряслица и даже перстенек один из билона, «черного серебра».
А вот во второй половине дня я давал биологию. Было сложно, не противореча божественной теории создания человека и всех видов животного мира, объяснить хотя бы азы эволюции видов. Но всё же я старался, подбирал слова.
И все так хорошо… Я ждал, когда же, для равновесия, со мной случится что-нибудь дурное. К вечеру, однако, уже расслабился, пришёл к себе в комнату, чтобы потратить полтора часа свободного времени с пользой и что-нибудь написать. Тем более что испуганный моим возвращением комендант был вполне любезен и соизволил выдать мне сразу пятьдесят листов бумаги.
Постучали в дверь, когда я с увлечением расписывал виды археологических раскопок.
— Кто? — спросил я, держа в руке вчерашнее оружие — палку.
Хотя был почти уверен, что это комендант Кривошеев явился с «докладом» о положении дел вокруг.
— Господин Дьячков, немедленно откройте дверь, или мы будем вынуждены её выломать, — послышался грозный голос.
— Вы кто? — спросил я, решая, стоит ли вооружаться ещё и ножом.
— Городовой. Я прибыл с предписанием вас арестовать, — ошарашил меня голос за дверью.
Положив своё немудрёное оружие в сундук и тем освободив руки, я всё же открыл дверь.
— И в чём же вы, господин городовой, решили меня обвинить? — спросил я.
— Мне велено. Я исполняю. Проследуйте за мной в полицейскую управу, — грозно, при этом ещё и осматривая глазами моё скромное жилище, сказал городовой.
Ну что же оставалось? Сопротивляться закону и ударяться в бега? Это было слишком даже для меня. Да и глупо. Так что я быстро надел сюртук и, с сожалением думая о том, что меня забирают в тот момент, когда у меня должен был состояться послеобеденный урок у той самой группы любимчиков, проследовал за полицейским.
Местом, куда меня привели городовые, была не темница, а простая комната. Может, только с более плотной дверью, чем даже входная в полицейскую управу.
Обстановка, конечно, роскошью не поражала, но уже и не удивляла. Кровати не было. Стояла широкая лавка, дубовая, крепкая, но потрескавшаяся — местами она выглядела так, словно бы её кто-то грыз. Неужто от отчаяния кто оставил тут отпечатки своих зубов?
В углу стояло деревянное ведро, недвусмысленно намекая, где тут именно место возле параши. Хорошо, что это ведро было на данный момент хотя бы пустым.
И у меня тут же возникли мысли, что было бы неплохо его наполнить, а потом торжественно передать в руки, когда они придут меня навестить. Но что-то мне подсказывало, что убирать это всё, скорее всего, заставят меня самого, так что обойдёмся пока без демаршей.
По дороге со мной никто не разговаривал. Однако человеческие эмоции сложны, а мимика и жесты порой подсказывают настолько много, что и не нужно слов. По всему было видно, что городовые и сами этому всему не рады. Уже по тому, как они смущались от моих вопросов, я догадался, что с моим арестом явно что-то неладно.
Заказ? Или всё-таки дела того Дьячкова? Ни один вариант нельзя исключать. Ведь я здесь всего третий день — какие-то последствия могли ещё только докатываться. Оно и в двадцатом веке не всегда так уж оперативно случалось.
Эх, сюда бы мне мои листы и чернила! Хоть бы время проводил с пользой.
Попробовал уместиться на лавке. Загнал в ладонь занозу, но сам же, прищурившись, её и выдернул.
Под Бреслау, когда фашисты готовили контрудар и ещё на что-то надеялись, ситуация для моей дивизии складывалась не лучшим образом. Вот тогда командиру стоило бы посыпать голову пеплом.
Не было никакой связи, при этом стояли развёрнутыми сразу два полка дальней артиллерии, и позарез нужно было связаться с летунами.
И даже тогда я, молодой пацан, не отчаивался, а нёс и нёс на своей спине огромную катушку с проводами связи. Под пулями, разрывами снарядов, лишь согнувшись, пережидая особо настойчивые пулемётные очереди в ямах или вжимаясь в землю под деревцем, я продвигался вперёд.
И дотащил же связь. Ударили по фрицам так, что у них всё желание пропало воевать. И я буду сейчас плакаться о своей судьбе горемычной? Смешно.
Хуже всего — это ничего не делать. Через часа два такого сиденья в тишине, слушая только звуки, которые едва доносились с улицы, мне нестерпимо захотелось сбежать.
Я бы сделал это без особых затруднений. Судя по всему, меня просто закрыли в этой комнате, а сейчас в полицейской управе не было никого.
Но я прогнал эти мысли, посчитав их проявлением слабости и возненавидев себя за подобное малодушие. Нет, проблемам своим я буду смотреть в лицо. Тем более что эти морды мне уже знакомы.
Ну или почти все. Из головы не выходил Карамзин. В своей жизни я даже не понимал, почему отношусь к этому историку столь негативно. Словно бы сама судьба меня готовила к противостоянию с Михаилом Николаевичем.
На четвёртый час, когда уже изрядно журчало в животе, наконец, послышалось что-то кроме уличного шума.
— Поташев, твою в дышло, — раздался зычный незнакомый голос. — Опять спишь?
— Никак нет, ваше превосходительство. Токмо глаза закрыл, — явно сонным голосом отвечал городовой.
Вот этот голос я запомнил. И что получается? Этот служака, Поташев, всё то время, что я находился в комнате, тихо и смирно спал? А я ведь на голубом глазу был уверен, что в полицейской управе нахожусь один.
— Что господин Дьячков? Буянил ли? Требовал чего? — между тем последовали вопросы городовому.
Тот замялся. По всему видно, думал Поташев: а ну как и вправду я кричал и требовал правосудия? А он, Поташев, так спал, что ничего и не услышал.
  
— Не могу знать, ваше превосходительство, не слышал, — после некоторой заминки чётко ответил городовой.
— Прогоню со службы, так и знай, — сказал, видимо, главный полицмейстер.
Или как ещё должность должна звучать для того, кто возглавляет губернскую полицию? Ведь, судя по обращению «ваше превосходительство», пришедший начальник должен быть не ниже подполковника.