Серега-самовар. Дилогия (СИ)

Я открыл глаза. Кромешная тьма. Настолько плотная, что казалось, ее можно потрогать руками. Я моргнул, пытаясь привыкнуть, но зрение не помогало. А ведь я думал, что вместе со своим тёмным даром получил способность видеть в темноте. Но, видимо, с ней что-то случилось, как и со мной. Но по косвенным признакам определил, что нахожусь в какой-то каменной пещере, либо тоннеле.
  
Я попытался поднять руки, чтобы потереть лицо, разогнать кровь, и почувствовал, что они стянуты веревкой. Грубая, колючая, она врезалась в запястья, причиняя боль. Узел был очень тугим. Я дернул руками, проверяя прочность верёвки. Но она только глубже вошла в кожу. И будь у меня «родные» руки, а не «магический заменитель», они бы давно отсохли, лишённые нормального кровообращения.
— Эй, — прохрипел я. Голос звучал чужим, сорванным, словно горло было набито битым стеклом. — Есть кто живой?
Тишина, только мой голос понесся куда-то вдаль. Его звук отдавался гулким эхом, подчеркивая огромность пространства вокруг. Ладно… Я сосредоточился, закрыв глаза. Я попытался призвать силу привычным усилием воли, погнать энергию по меридианам, ощутить этот знакомый поток… Но ничего не почувствовал.
Каналы были закупорены. Будто колодцы, заваленные камнями.
Я сосредоточился сильнее, пытаясь пробить эту блокаду. Обычно тёмная сила отзывалась сразу, стоило мне только подумать о ней. Она была частью меня, теперь же она казалась чужой и далекой. Я чувствовал ее присутствие, но дотянуться до неё не мог.
— Агу, — позвал я мысленно своего бесплотного приятеля.
Призрак должен был появиться сразу. Изумрудное сияние, саркастическая ухмылка, совет, который я, скорее всего, проигнорирую. Его присутствие всегда ощущалось как легкое покалывание в затылке. Но в голове было непривычно тихо. Мертвая тишина, от которой я уже отвык за последние дни.
— Агу! — В этот раз я напрягся так, что виски заломило, и перед глазами заплясали цветные искры. Боль пронзила череп острой вспышкой.
Никто мне не ответил. Связи с духом древнего шамана не было. Как не было ответа от Беса. И я тоже не чувствовал с ним связи. Черт, что вообще происходит? Может быть, я того, откинулся уже насовсем, и сейчас нахожусь в каком-нибудь «чистилище», перед отправкой по этапу в Ад?
Наконец послышался какой-то шум. Тишину нарушил неприятный хруст мелких камешков под подошвами сапог приближающихся людей. Луч света резанул темноту. Сначала он скользнул по стене, выхватывая грубые следы вырубки на известняке, а затем уперся прямо мне в лицо.
Я запоздало зажмурился — сетчатку обожгло ярким светом, выдавливая слезы из глаз и размывая очертания фигур, выступивших из мрака. Сколько их было, я так и не понял, они сливались в одну сплошную темную массу, маячившую за фонарём, продолжающим слепить мне глаза.
— Name⁈ — резко рявкнул мне прямо в ухо незнакомый злой голос. — Nummer der Einheit⁈ Wo ist ihre Stellung in der Stadt⁈
[Имя⁈ Номер подразделения⁈ Место дислокации в городе⁈]
От этого рева зазвенело в ухе, да еще чёртов свет бил по шарам, не переставая и не давая сосредоточиться. Я мотнул головой, пытаясь проморгаться и рассмотреть, обладателя этого мощного командного голоса. Но, увы, не выходило.
— Чего он башкой трясёт, словно конь в стойле? — раздался рядом еще один голос, не такой громогласный и стальной, но вот «холодком» от него несло не в пример первому. И, что примечательно, говорил это второй по-русски. — Командир, дай мне с ним пять минут по душам поговорить, он перед тобой потом всю душу наизнанку вывернет…
— Знаю я твои «задушевные разговоры», Хмурый, — недовольно отозвался командир. После них фрицы даже родной язык напрочь забывают. Так что будь другом, отойди в сторонку! Я сам поспрошаю…
Что же это выходит? Неужто я к нашим попал, а они меня по форме за немца приняли? Только, хоть убей, не пойму, как они меня так хитро вырубили, что до сих пор мой дар не работает, и сила не откликается? Облегчение, в первый момент ударившее в грудь горячей волной, тут же сменилось холодным липким сомнением: а не примут ли меня за диверсанта, либо предателя, если я по-русски с ними заговорю? Будь, что будет — не косить же мне со своими под немца…
— Братки! — радостно воскликнул я по-русски. — Какой же я фриц? Я — свой, советский!
— Опа-на! — изумленно присвистнул второй голос. — А фриц-то по-нашему балакает! Да еще и так чисто, будто и вправду свой…
— Да свой я…
— Свой? — переспросил второй. Луч фонаря дрогнул, скользнул по моей груди, по немецкой форме, по ранцу и «шмайсеру», который вопрошающий сунул мне под нос. — Свои в форме цвета фельдграу не ходють? Ты кого дурить вздумал, фриц?
— Форма трофейная, — я нервно дернул связанными руками, веревка больно врезалась в запястья. — Разведчик я…
— Разведчик, значит… — первый усмехнулся. — И как прикажешь это проверить? А разведчик? Или у тебя с собой удостоверение личности имеется?
— Какие, нахрен, документы в тылу врага? — изобразил я кипящее возмущение. — Хотите — верьте, хотите — нет! Дело ваше…
— Да пришить эту сволочь, товарищ командир! — Второй отвел фонарь в сторону и присел на корточки, нависнув надо мной и склонившись к самому лицу. — Чую — вражина он! Предатель, либо перебежчик…
Свет фонарика, наконец-то, ушел в сторону, перестав меня слепить. Интересно, от сетчатки осталось еще что-нибудь? Я успел выхватить глаза Хмурого — коренастого сорокалетнего мужика — жесткие, уставшие, в которых не было ни тени жалости. Пот стекал по его виску, оставляя светлую дорожку на его пыльном лице.
— Ну и рожа у тебя… разведчик… — Ощерился он, разглядывая шрамы от ожогов, изуродовавшие моё лицо. — Краше в гроб кладут. Откуда?
— В танке горел, — стиснув зубы, ответил я.
— Так ты определился, паря: ты разведчик, или танкист?
— На войне чего только не бывает, — криво усмехнулся я. — А верить или нет — тебе выбирать.
— Удобная сказка, — хмыкнул партизан. — Но не верю я тебе! — подытожил Хмурый, вновь поднимаясь на ноги. К стенке его надо, командир — и все дела. А на том свете разберутся — из наших он, или…
— И мне он тоже не нравится, командир, — тихо сказал еще один голос из темноты. — Не стоит ему доверять — тёмная у него душа!
Я замер. Это сказал не командир. Я прямо физически почувствовал взгляд говорящего. Оттуда, из темноты. Тяжелый, давящий. Он не говорил прямо, не называл вещей своими именами, но я понял: он меня «видит». Вернее, чувствует мою суть — то, что скрыто от других. И именно от него несло ладаном, от которого меня прямо выворачивало наизнанку.
— О! — Вскинулся Хмурый, — даже поп на моей стороне!
Вот оно что! Среди партизан имеется священник. Неужели это его вера так меня скрутила, что и не продохнуть?
— Не неси чушь, Федор! — отрезал командир, не оборачиваясь. — Душу тёмную он разглядел! Мы тут допрос ведем, а не исповедь у алтаря выслушиваем! И вообще, помнишь наш разговор насчет твоей веры? Не надо мне среди бойцов поповскую агитацию разводить!
— Я говорю, что чувствую, Павел Николаевич, — ответил тот же тихий голос спокойно. — Человек этот… опасен… — Больше священник не сказал ни слова. Но я ощутил, как его внимание усилилось. Словно невидимая петля затянулась на моей шее, и конец этой верёвки был у него в руке.
Я повернул голову, насколько позволяла затекшая шея. Позвонки хрустнули, боль прострелила спину. В тени, там, где свет фонаря едва доставал, стоял еще один человек. У него не было оружия. Он стоял спокойно, со сложенными на животе руками. Одет в гражданское. Потертая серая рубаха, темные брюки, заправленные в сапоги.
  
Да, именно от него и тянуло тем самым сладковатым и тягучий «запахом», который свалил меня с ног. Но это был не физический запах, никакого кадила в руках у попа не было. Но он явно исходил именно от него. От той «внутренней силы», которая исходила от священника буквально волнами.