Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ
Быть белой вороной в черной вороньей стае в подобных условиях смерти подобно. Вот почему, выходя из помещения цензуры, ее доблестные сотрудники "забывали" все, что знали из писем, поступавших в СССР из Кореи. Да что там "забывали"! Мы были жалкими актеришками во всесоюзной комедии, написанной мастерской рукой "корифея всех наук": на политинформациях, на партийных собраниях, отлично зная правду о возникновении войны, мы в один голос долдонили внушенные нам "истины" об агрессивных действиях США и Южной Кореи против святой страдалицы Кореи Северной.
Любому советскому человеку известно, что армейские командиры и политработники в каждом отдельном конкретном случае предупреждают солдат об их ответственности за выполнение важных государственных заданий, о необходимости соблюдать тайну даже там, где никакой тайны нет. Можно себе легко представить, что в этом смысле корейская война не была исключением из правила. Но поскольку то была война несправедливая, агрессивная, у начальства не могло быть полной уверенности в абсолютной преданности солдат матери-родине. И в самом деле, судя по многим письмам воинов, сражавшихся в Корее, чувствовали они себя тревожно, неуверенно. Мало кто из них верил в победоносное окончание войны, некоторые даже подумывали о возможности возникновения третьей мировой бойни". Неудивительно поэтому, что своими опасениями, страхами солдаты во что бы то ни стало стремились поделиться с родными, близкими, знакомыми. У них и в мыслях не было сообщать секретные сведения, нет! Просто по-человечески они стремились уведомить далеких отцов и матерей, братьев сестер, где они находятся, чтобы в случае их гибели те знали, где искать родные могилы.
Но цензоров мало волновали побудительные мотивы лирики отправителей. Выполняя суровые предписания инструкции, они безжалостно выуживали солдатские треугольники с такими невинными строками, как: "Уезжаю в Корею", "Привет из Пхеньяна!" или "Ich bin in Corea". Неистощим на выдумки человеческий ум. Попадались, например, письма, которые приходилось читать с помощью зеркала, случались и такие, где запретные слова "Я в Корее" можно было получить после сложения всех заглавных букв текста. Одно из таких посланий мне запомнилось. Вот его содержание:
"Я давно уже хотел написать письмо, ждал только вашего ответа, который с радостью сегодня получил. Вы пишете о новостях, о том, что жизнь налаживается, это, конечно, радует меня, но прежде всего я доволен тем, что все живы и здоровы. Когда я прочел ваше письмо и узнал о свадьбе моей любимой сестренки Нины, так просто самому не верится, как быстро проходит время. Она уже писала мне, что намерена выйти замуж, просила приехать, ведь я ее брат, и это, как она пишет, должно быть взято во внимание. Разве я против этого, но вы все должны понять, что я в армии, где не все зависит от солдата, тем более вы находитесь очень далеко от меня, и чтобы мне к вам добраться, надо только на поезд много времени. Если бы мой приезд к вам зависел от меня, так можете быть уверены в моем присутствии, и наконец есть у меня хорошая новость, на прошлой неделе я получил водительские права, вы сами понимаете, в будущем они мне пригодятся, на этом кончаю, целую вас крепко, ваш сын Евгений".
Попадались письма, в которых слова "Я в Корее" можно было прочесть в результате сложения первых букв его строчек — сверху вниз или снизу вверх. Применялись также и арифметические ухищрения, но, как правило, они оказывались примитивными, шаблонными, и ключ к решению "задачи" многоопытные цензоры быстро находили. Например: а-1, б-2, в-3, г-4 и т. д. Такие незамысловатые шифровки для нас были детской забавой.
Дело в том, что предыдущие поколения цензоров, изучавшие не только опыт царских коллег, но и опыт цензуры во всемирном масштабе, разработали стройную систему вылавливания всех и всяческих "хитростей" наивных простачков, вроде наших солдатиков, попавших в корейскую мясорубку. Весь богатейший материал, собранный ими, был обобщен в специальной инструкции, l которой снабжались все отделы и отделения советской цензуры. Так что требовалась необычайная изобретательность со стороны автора письма, чтобы обвести вокруг пальца самого глупого, самого тупого цензоришку.
Читателю нетрудно догадаться, что корреспонденция, содержавшая недозволенные сведения, до адресата никогда не доходила. Бывают же всякие недоразумения в работе почтового ведомства! Письма теряются по дороге, не доставляются нерадивыми почтальонами…
Инструкция предусматривала даже такие "мелочи", на которые иной здравомыслящий человек никогда бы внимания не обратил. Например, цензорам вменялось в обязанность обращать внимание, на какой бумаге написано письмо, нет ли на посылаемых листах каких-либо надписей, иероглифов. Ведь такие знаки явились бы доказательством иностранного происхождения бумаги. Из тех же соображений категорически запрещалось пересылать в письмах платочки, косынки или открытки зарубежной печати. В военной цензуре такие письма расценивались не только как разглашение государственной тайны, но также как применение условности в переписке — еще одно тяжкое прегрешение с точки зрения советской беззаконности. Их авторы подвергались "оперативной разработке", а сами письма, в зависимости от степени разглашения, либо конфисковывались, либо "сокращались" путем вымарывания нежелательного текста.
На одной условности, применяемой в письмах из Кореи, необходимо остановиться особо. Выше уже говорилось о том, что военнослужащие всеми правдами и неправдами старались обмануть цензоров, обхитрить их, чтобы сообщить родным место своего пребывания. Подчеркивалось также, что цензура со своими обязанностями отлично справлялась, не было сказано лишь, что существовал и контроль над самими цензорами, что заставляло их быть особо свирепыми, не проходить мимо малейшего отступления от нормы. Однажды некий цензор, проверяя письмо, обратил внимание на такую фразу: "Когда внимательно прочтешь мое письмо, тогда многое обо мне узнаешь". Заглянул он в конверт, покрутил письмо во все стороны, но не обнаружил никаких сведений, на которые стоило бы обратить внимание. Тем не менее, из-за подозрительных предупреждающих слов, цензор проявил повышенную бдительность и направил письмо на лабораторную проверку. Специальный анализ выявил наличие довольно незамысловатой тайнописи. Вот в чем она заключается: берутся два листа чистой бумаги, один из них смачивается в воде; письмо пишется на сухой бумаге, тогда на мокром листе появляется оттиск, который становится невидимым, когда бумага высыхает. На сухом листе никаких следов письма нельзя обнаружить. Если получатель хочет прочитать "тайнопись", он должен смочить в воде чистый лист, тогда на нем проступает текст. Короче говоря, нечто вроде симпатических чернил. Вот и весь секрет. Нет сомнения в том, что между получателем и отравителем этого письма существовала предварительная договоренность о применении этой хитрости, считающейся в СССР преступлением.
Не менее тщательно контролировались все письма, идущие в адрес военнослужащих из разных концов Советского Союза. Гражданским лицам не следовало сообщать солдатам и офицерам о продовольственных, жилищных и иных трудностях, о стихийных бедствиях, авариях, хищениях, эпидемиях, о пьянстве, неурожаях в колхозах и тому подобном. Говоря словами великолепного Фигаро, обо всем остальном писать разрешалось. Военная цензура была призвана препятствовать поступлению в армию нежелательных, демобилизующих сведений о внешнем мире. Чтоб солдат не задумывался, не переживал, не волновался о судьбе близких, а радостно нес свою службу. Невинные, казалось бы, фразы, вроде такой: "Дорогой Вася, у нас уже второй год неурожай" или "У нас в колхозе был пожар", немедленно и безжалостно вычеркивались. Убиралось все, что, как сказано было в нашей замечательной инструкции, могло повлиять на душевно-психическое и моральное состояние военнослужащего. Чем меньше он знает об окружающей жизни, тем лучше — вот к какому тезису сводилось все содержание деятельности военной цензуры.