Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ

Спустя несколько дней стали выясняться обстоятельства. Так мы, уволенные, узнали, что наши предположения верны, что не по сокращению штатов, а совсем по другой причине с нами разделались вчистую: пришел, оказывается, совершенно секретный приказ № 17, который и предписывал органам избавиться от всех сотрудников еврейской национальности, независимо от их звания, возраста, заслуг. Так в моей трудовой книжке и появилась запись о том, что я освобожден от занимаемой должности на основании "с/с № 17". К русским женам опальных евреев в соответствии с пунктом приказа № 17 была проявлена снисходительность: они были чистой крови и их не тронули. Так, помимо моей супруги, в органах продолжали трудиться жены уволенных капитана Барзиловского, старшего лейтенанта Кислова и других. Моя жена вскоре уволилась по собственному желанию в связи с нашим выездом из Читы.
  
Вот когда я окончательно проснулся от летаргического сна, в который был погружен столько лет! Вот когда, не без помощи товарища Сталина и его органов, я почувствовал себя евреем! Ну конечно, если это не мой дом, не моя Родина, если я лишний за их столом, то почему бы мне не осознать свое истинное место на земле, то место, которое мне указано пресловутым секретным приказом № 17?
Как-то вмиг погасла яркая звезда, манившая меня прежде. Мне отказывают в доме, в праве на работу, в равноправии, во всем том, что привело меня в ряды КПСС, в органы. Что ж, я буду евреем! Точно так же, как я беззаветно служил своей бывшей партии, я отныне постараюсь беззаветно служить своему народу. Никаких половинчатых решений! Никаких компромиссов! Отрезано! Раз и навсегда!
Я никогда не был сионистом, не мечтал об Израиле. Моя коммунистическая партия помогла мне пересмотреть все прежние убеждения. Своими действиями она способствовала в прозрении многих евреев, даже ассимилированных, каким в это время был и я. Спасибо тебе, партия, что просветила меня, незрячего!
Здесь хочется повторить слова Михаила Хейфеца:
"Спасибо, большое спасибо коммунистам за это — они сняли с нашего народа не только тяжелое моральное бремя, но и способствовали его национальному самопознанию" ("Место и время", стр. 61).
Коротко и ясно. Лучше не скажешь.
Итак, бесповоротное решение покинуть страну я принял еще там, в Чите. Оставалось его осуществить, что было совсем не просто.
Прежде всего следовало выбраться из Читы — куда-нибудь поближе к западным границам страны. Таков был первый этап задуманного предприятия. Привести в исполнение эту задумку не составляло трудности, в пределах Союза я мог передвигаться куда угодно.
Любой порядочный человек перед отъездом старается проститься с друзьями, товарищами по работе. Поскольку я себя считал таковым, я и решил пожать им всем на прощание руку.
И еще одно страшное разочарование! Те самые люди, которые вчера еще улыбались мне, хлопали по плечу, советовались, брали взаймы десятку или просили рекомендацию для вступления в партию, — сегодня смотрели на меня как на пустое место. Я видел: никакого восторга от встречи со мной они не испытывают, напротив, она им крайне неприятна, что они и демонстрируют своим подчеркнуто официальным ко мне отношением, нескрываемым желанием удалиться побыстрее, ни слова не сказав по существу моего несправедливого увольнения из органов. В этот день я увидел безразличие, низость, трусость, отсутствие чести или человеческого достоинства. Вот так коммунисты! Все ж они отлично знали, что евреев увольняют исключительно за то, что они евреи, почему же никто из них не сказал хотя бы слова утешения? Не на партийном собрании, нет, а наедине, с глазу на глаз! Никто! Что, ничего человеческого партия не разрешала своим членам хранить в сердцах? Именно так! Это было мне известно, вот почему я и не осуждаю их. Генеральная линия партии не дает возможности коммунистам отклоняться от нее. Тот, кто нарушит это основополагающее правило, дорого заплатит за самовольство. Но что в Советском Союзе означает понятие "единодушие", "полное единство взглядов! " или "железная партийная дисциплина".
Больше всего я искал встречи для разговора с глазу на глаз с Верой Галицкой, женой начальника отдела кадров подполковника Бугая. Она работала в "украинской группе" и, как я уже говорил, дружила со мной и моей женой. Наконец встреча состоялась. Вера держала себя сдержанно, осторожно, волновалась. Чувствовалось, что она боится проронить лишнее слово. Зная, разумеется, всю правду, она, тем не менее, избегала о ней говорить. Я тоже не напрашивался на "лишние" разговоры. Зачем доставлять людям неприятности? Под конец она все-таки не выдержала. Провожая меня, как-то жалобно, негромко проговорила:
"Леопольд Ионасович, вы знаете, что я вас уважаю, поэтому не думайте о нас плохо. К вашему увольнению муж непричастен, предотвратить его он тоже был не в состоянии. Прошу вас ни о чем меня не спрашивать, даже того, что я сказала, я не должна была говорить…"
Мне кажется, комментарии к этому искреннему признанию излишни.
Не мог я уехать из Читы, не попрощавшись также с начальником отдела "В" подполковником Семаковым, тем самым, который так меня ценил. Мне нетрудно было заметить, что мой бывший начальник старается избежать встречи: то он ссылался на срочное совещание, то на отсутствие свободного времени. Ясно, что разговор со мной ему — что нож в сердце. В конце концов он вынужден был сдаться. Однако встретиться со мной наедине почему-то не захотел, пригласил еще и мою жену, продолжавшую работать в его отделе.
Когда мы вошли в его кабинет, он вежливо поднялся нам навстречу. Вид у него был приветливый, он старался шутить, хотя видно было, что вся его приветливость наигранна. Семаков расспрашивал нас о наших планах на будущее, что-то еще лепетал, но так как ясно видел мое настроение, вдруг, опустив глаза, попросил не задавать ему "лишних" вопросов, заметив при этом, что я сам должен понимать обстановку и причину увольнения. Спустя некоторое время все же произнес то, что я хотел от него услышать:
"Вы с Ривой Львовной уезжаете, а я остался без двух лучших сотрудников и вряд ли найду соответствующую замену".
Нет, не все мои бывшие коллеги были законченными мерзавцами. Подлецами их делала партия, довершали воспитание органы, требовавшие подавления любого человеческого чувства, теплящегося в сердце их сотрудника.
Чем меньше человек был связан с этими "высокими сферами", тем свободнее проявлялись его человеческие качества. Доказательством могут служить наши уборщицы.
Несмотря на почтенный возраст, их не величали по имени-отчеству, а просто — Шура, Маруся и т. д. Так вот, lllypa, уборщица военной цензуры № 115, приютила у себя человека, находившегося в ссылке после отбытия срока заключения. Она кормила его, приодела, словом, вернула к жизни. Конечно, органам об этом стало известно, и от нее потребовали прекратить всякие связи с "врагом народа". Шура стала уверять, что ее подопечный — хороший человек, но обижен судьбой, и она не может, не имеет права выгнать его как собаку. Тогда было решено ее уволить. Уходя с работы и прощаясь со мной, она шутя бросила: "У меня дома тоже Абраша, и я его не брошу. Он хороший человек и, думаю, тоже меня не обидит…"
Уборщицу из "ПК" звали Марусей. После войны она приехала из колхоза к родным в Читу и ее приняли на работу уборщицей в военную цензуру № 115, а после ликвидации этого отделения перевели в "ПК". Когда потребовался плотник для сооружения стены, отделяющей "ПК" от почтамта, она порекомендовала начальству человека из своего бывшего колхоза. И действительно, тот плотник отлично справился с порученным делом. Вот почему его оставили в "ПК" в должности вахтера. Вскоре он женился на Марусе, и оба продолжали исполнять свои обязанности в "ПК". Когда я, уходя с работы, прощался с ними, я заметил в глазах Маруси слезы. Она их не стеснялась. Утираясь платком, пожелала мне всего хорошего: